Наследник пепельного клана (СИ) - Любимов Андрей - Страница 26

Расчётная палата губернской столицы.

Девятый час.

Пакет попечительского обеспечения.

Контурный подряд по южному аварийному сектору.

Стороны: дом Ратских, Торговый дом Кернова, попечительский контур губернского резерва.

Алексей почувствовал, как Вера рядом тихо втянула воздух.

— Кернов, — сказала она. — Они снабжают стабилизаторы, накопительные секции и ремонтные модули для городских дуг.

— И если Ратские закрывают с ними подряд по южному сектору, — сказал Алексей, — значит, они уже кладут руку туда, где спор по дуге только начинается.

— Через попечительство над вашим домом, — закончила Вера.

Он листнул дальше.

Следующая страница оказалась лучше.

Там значился список обеспечительных вложений. Не полный, но с кодами.

Один из кодов Алексей уже видел ночью в кодексе Пепельных.

Пакет «П-12/Южный резерв».

Домовое обозначение Пепельных для аварийного набора подпитки и ремонтных обязательств по южному кольцу.

Ратские даже не слишком старались менять названия. Просто рассчитывали, что мёртвый дом не придёт читать.

— Они наглые, — сказала Вера очень тихо.

— Нет. Они богатые. Это разные болезни.

— И теперь?

Алексей закрыл папку.

— Теперь нам нужен Гринёв. И палата.

Павел Степанович Гринёв выглядел как человек, которого давно списали по возрасту, а он из вредности решил пережить бухгалтерию, пожар, два режима попечительства и большую часть тех, кто когда-то называл его «Павлуша, принесите ведомость».

Его привезли к Академии на старой крестьянской телеге, будто так и надо было доставлять живые остатки пепельной бухгалтерии под нос имперскому надзору. Маленький, сухой, в тяжёлом пальто, с серыми бровями-щётками и пальцами, навсегда запомнившими счёты, перья и чужие ошибки. Один глаз у него слезился от ветра, второй смотрел так, будто каждый встречный уже должен был ему аккуратность.

Внутрь его, конечно, не пустили.

Пришлось разговаривать в каменной служебной беседке у внешнего периметра, под контролем дежурного и с раздражённым разрешением полковника, который официально назвал встречу «нежелательным, но допустимым исключением».

Гринёв сел на скамью, поставил рядом потёртый кожаный саквояж и первым делом сказал:

— Лицо у вас, Алексей Николаевич, нехорошее. Плохо едите и много злитесь. В вашем положении разумно только второе.

— Я тоже рад вас видеть, Павел Степанович.

— А я и не рад. Я старый человек, и меня нельзя радовать такими вызовами без подготовки.

Но в голосе его всё-таки что-то дрогнуло. Не нежность. У стариков его породы её заменяет тяжёлое, почти грубое облегчение.

Вера уже раскрывала папки.

— Нам нужен пакет «П-12/Южный резерв», — сказала она без вступлений. — И любая связь между ним и контурным подрядом по южному аварийному сектору.

Гринёв глянул на неё быстро.

— Это и есть та самая девочка, что полезла в архивы, как умный вор в чужой сейф?

— Это и есть тот самый старик, — сухо ответила Вера, — который, видимо, привык считать, что знакомства лучше всего начинать с колкостей.

Гринёв пожевал губами и вдруг коротко кивнул.

— Годится.

Он открыл саквояж.

Внутри лежали старые тетради, сложенные в полотняные обёртки, два конверта с пломбами и длинный узкий футляр, в котором, как позже выяснилось, лежала маленькая домовая счётная печать Пепельных — не главная, не парадная, а служебная, именно для расчётных заверений.

— После пожара, — сказал Гринёв, раскладывая бумаги на скамье, — все смотрели на домены, землю, акции в сетях и общий герб. А я смотрел на обслуживающие обязательства. На то, что не выглядит царским сокровищем, но держит чужие города на ногах. Южный резерв — как раз из таких вещей.

— Объясните, — сказал Алексей.

— После аварии одиннадцать лет назад ваш отец не просто подал Вельским подпитку, — ответил Гринёв. — Он подписал параллельный пакет: если южная дуга будет перегружена или пойдёт в режим аварийного обхода, право первого ремонтного и стабилизационного подряда остаётся за служебной контурной группой Пепельных. Это была не честь. Это был способ не дать чужим домам сесть на дугу через подрядчиков.

— И Ратские сейчас используют этот пакет как часть попечительского обеспечения для сделки с Керновым, — сказала Вера.

— Если используют код «П-12», то да, — ответил Гринёв. — Но есть одно «но».

— Какое?

Старик поднял на Алексея выцветшие, но очень ясные глаза.

— Этот пакет нельзя перепродавать, закладывать или передавать третьей стороне без двойного подтверждения: живой линии Пепельных и расчётной печати служебного круга. Когда ваш дом начали давить, я вынул служебную печать из общего шкафа и унес. Потому что знал: за землёй придут все, а за мелкой печатью — только умные. А умных я тогда особенно не любил.

В груди у Алексея что-то сухо и приятно щёлкнуло.

— То есть?

— То есть, если Ратские сегодня пытаются закрыть подряд через «П-12», сделка уже хромая. А если мы успеем подать встречное заявление о живой линии и отсутствии расчётного подтверждения, палата обязана заморозить расчёт до выяснения.

— Даже если попечительство ещё не снято окончательно? — спросила Вера.

— Именно поэтому и обязана, — ответил Гринёв. — Попечительство — вещь полезная, пока все считают дом безголовым. Как только голова вошла в комнату и спросила, кто без спроса тратит её аварийные пакеты, чиновники обычно начинают любить осторожность.

Алексей посмотрел на бумаги, на печать, на старые сухие строки, написанные рукой людей, которые давно умерли и всё же сейчас кусали живых сильнее многих.

— А компромат? — спросил он. — Что-нибудь по Ратским, кроме самой незаконности?

Гринёв хмыкнул.

— Молодой человек, у Ратских всё самое интересное не в преступлении, а в привычке считать его услугой. Но кое-что есть.

Он вынул из конверта узкий лист.

Расчётная ведомость. Послепожарный период. Перевод средств через промежуточную контору с невзрачным названием. Сумма — за «ликвидацию непрофильных служебных архивов и перераспределение материального остатка». Подпись управляющего прокладочной конторы. А внизу — отметка внутреннего получателя.

Один из второстепенных людей Ратских.

— «Материальный остаток», — тихо прочитал Алексей. — Красиво.

— Так у них назывались книги, инструменты, аварийные модули и всё, что вывезли из вашего ремонтного склада до официальной описи, — сказал Гринёв. — Потом эта же дрянь всплыла в дочерней мастерской Ратских, только уже по новым бумагам.

Вера подняла голову.

— Этого хватит, чтобы испугать Кернова.

— Этого хватит, чтобы Кернов начал пересчитывать, не станет ли он крайним, если палата потом полезет внутрь, — поправил Гринёв. — Торговые дома не любят брать в залог то, что пахнет чужой будущей казнью.

Алексей медленно улыбнулся.

Очень слабо.

Но на этот раз — по-настоящему.

— Значит, бьём так, — сказал он. — Сначала официальная встречная подача по «П-12» и живой линии. Сразу после — копия по ведомости Кернову. Не обвинение. Просто дружеское напоминание, что под красивым попечительским пакетом лежат вещи, которые потом тяжело отмывать.

Вера кивнула.

— И нужно сделать это так, чтобы Ратские узнали слишком поздно.

— А вот тут, — сказал Алексей, — нам пригодится крыса.

Егора нашли не в доме и не в городе.

Его след нашёлся сам.

Не лицом. Не руками. По привычке.

Клим прислал короткое сообщение через разрешённый кристалл Академии:

Мальчишка утром сам попросился «по мелкому поручению» в лавки у северного рынка. Пустили. Хвост посадил. Не заметил. Жду.

Хорошо.

Алексей ответил только двумя словами:

Не брать.

Потом сел за стол и написал записку своей рукой. Короткую. Настолько короткую, чтобы хотелось поверить.

Печать со мной.

К полудню иду в палату лично, но только с копиями.