Современный зарубежный детектив-23. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Беннет Арнольд - Страница 1496

На ее губах играла легкая улыбка. Ванесса была права. Нина тянула меня за собой в болото обыденности. Позволяла верить, что мы с ней одни на целом свете, чтобы держать при себе, как спасательный круг. И даже теперь, когда нашла кого-то получше, настоящего мужчину, не может удержаться от попыток меня контролировать, откармливает, как людоедка из сказок, чтобы сорвать мою подготовку к «Гамлету».

– Я начал качаться, – сказал я, сверкнув глазами. – Заметно?

– Да ты ходячий скелет.

– Ты, наверное, беспокоишься.

– Ты выглядишь больным, все беспокоятся.

– Насколько сильно? Достаточно, чтобы пойти к учителям?

Я посмотрел ей в глаза. Она не дрогнула.

– Довольно сильно.

Значит, все-таки она. Это Нина говорила с Агги. Она на их стороне.

– Котлеты по-киевски, – объявила Лив, выглянув из кухни. – У меня всегда запас в морозилке. Моя палочка-выручалочка.

В ночи я, оступаясь на лестнице, спустился с чердака. Подумывал уйти до ужина, но не хотел огорчать родителей Нины, а их заразительная приветливость превратила прием пищи в факсимильную копию тех беззаботных вечеров, которые мы когда-то проводили вместе. Но выносить их гостеприимство, их веселье, то, как Нина играла роль радушной хозяйки, словно вовсе не связалась с человеком, который стал моим заклятым врагом, было все равно что совать обмороженную руку в теплую воду. Я выпил слишком много вина и поднялся из-за стола, когда Лив уже ушла спать, а Томми глазами показывал Нине, чтобы та проводила меня наверх.

Она отвела меня в старую комнату в мансарде, положила на край кровати полотенце и уже собиралась уйти, когда я взял ее за руку – то ли для проверки, то ли потому что хотел.

– Адам, не надо.

– Почему нет? – промямлил я обвиняющим тоном и приготовился услышать признание.

– Потому что ты разбил мне сердце, – сказала она, глядя мне в глаза.

Меня словно пырнули в живот осколком стекла. Нина потерла шею, задышала часто, стараясь не заплакать. Ее голова затряслась, она хотела, чтобы я сделал что-нибудь и одновременно – чтобы я ушел, не видел ее такой.

– Я люблю тебя, Нина. Я знаю, что ты теперь с Патриком, но я всегда тебя любил. – Вот что мне следовало сказать. Будь это кино, вид сломленной Нины, отчаянно желающей, чтобы я боролся за нее, непременно растопил бы лед в моих жилах. И все закончилось бы иначе. Но когда она повернулась к двери, вместо слов я издал какой-то невнятный звук и позволил ей уйти.

Я лег и тут же вырубился, но проснулся среди ночи с пересохшим горлом и заложенным носом, в который будто натолкали толченого чеснока. Мне приснилось, как Патрик трахает Нину; я нашарил старый блокнот и карандаш, чтобы все записать. Нефтяная вышка его тела, Нина обвивает руками его мускулистую спину, глаза закрыты, лицо искажено – чем, чем искажено, болью? Экстазом? Все это как нельзя лучше годилось для «Гамлета», но, записывая эти слова, я боролся с желанием воткнуть карандаш себе в глаз. Я пошел в ванную, несколько раз сплюнул в раковину, ожидая, что меня вырвет. Не знаю, кого я ненавидел больше – его, ее или себя; как бы там ни было, через пару минут я стоял перед дверью ее комнаты.

Перешагнув через скрипучую половицу, я вошел внутрь. Нина спала в обнимку с подушкой.

Я подошел к туалетному столику и начал рассматривать фотографии и открытки, заткнутые за раму зеркала. Среди них были наши с ней снимки. Фотографии группы. Несколько кадров со времен молодежного театра. Кое-что появилось уже после моего ухода. Тетрадный листок с цитатой из «Чайки», выведенной большими буквами аккуратным Нининым почерком: «Вы не понимаете этого состояния, когда чувствуешь, что играешь ужасно». Я посмотрел на нее, во сне напоминающую ангела, на свободную половину кровати. Я мог бы лечь рядом, закрыть своим телом от мира, как раньше. В этой цитате были все ее чувства, она все еще оставалась «плевелами», но теперь в одиночестве. Поступив в Консерваторию, Нина была всеобщей любимицей – увлеченной театром, страстной, жизнелюбивой. Хватило нескольких недель учебы, чтобы она начала верить, что этого мало, что она недостаточно хороша.

Я на цыпочках подошел к кровати и увидел, что ее веки подрагивают во сне. Она сжимала подушку; ей снилось, как он занимается с ней любовью, а не как я лежу рядом в одежде и глажу ее пальцы, словно гребаный евнух.

Я опустился на колени и ощутил на лице ее дыхание. Вино и апельсины. Вытащил у нее из рук подушку, выпрямился и, взявшись за края, туго натянул ткань. Какое-то время я смотрел, как колышется от ее дыхания упавшая на лицо прядка. Бросил подушку на пол, спустился на первый этаж и выскользнул из дома.

По принятой в Консерватории традиции в последнюю пятницу перед премьерой весь актерский состав участвовал в заключительном упражнении. Обычно оно происходило в форме званого вечера или праздника, что позволяло логично объяснить присутствие всех персонажей. Нравы тогда были свободнее, и в последние годы упражнение растягивалось на всю ночь и неизменно сопровождалось алкоголем, по слухам – наркотиками и почти всегда – сексом. Всю ночь мы не выходили из ролей, а кроме того, Джонатан придумал для каждого из нас цели, чтобы сохранить хоть какое-то подобие порядка. Раньше мероприятие было выездным, но после того как нескольких студенток выгнали из Риджентс-парка за голые танцы у костра (в тот год ставили «Суровое испытание»), учителя решили ограничить кутеж нигилистическими нейтральными водами Консерватории. С подачи Ванессы мы решили устроить праздник в честь коронации моего дяди Клавдия, спустя месяц после смерти отца Гамлета.

Всю неделю мы репетировали каждый день, но утром пятницы, на предпоследнем прогоне, Джонатан, ко всеобщему удивлению, поменял нас с Патриком ролями. На прогоне присутствовала Агги и еще трое взрослых: один в деловом костюме, двое других – чуть более помятые, явно из индустрии. Неделей раньше меня бы трясло от волнения, но неожиданная жестокость Нины и Патрика, выбравших этот момент, чтобы сойтись, задушила остатки тепла, которое я еще испытывал к миру, одним махом заменив все мои неврозы цельным гранитом. Даже будучи Лаэртом, я легко затмил бы Патрика в роли принца. Судя по всему, о предстоящем изменении он знал заранее, но все равно играл скомканно, с опорой на привычные ужимки, одновременно забегая вперед и не поспевая за темпом спектакля. Я торжествовал.

Ко второму, послеполуденному прогону меня восстановили в правах. Утренние шишки из индустрии ушли, но Агги осталась посмотреть. Я обращал все свои монологи к ней, а на фразе «Из людей меня не радует ни один; нет, также и ни одна» сел на край сцены и заглянул ей в лицо. Краем глаза я заметил, как Джонатан усмехнулся. Остальные сидели в зрительном зале, Патрик – в первом ряду, возможно, в надежде меня смутить или понять, каким образом, несмотря на все усилия, он потерял звание «звезды». Нина сидела в конце зала в наушниках и почти не открывала глаз. В конце, прежде чем отпустить нас готовиться к вечеринке, Джонатан обратился к нам с напутствием.

– Репетиционный период подошел к концу, – сказал он, потирая подбородок кончиками сложенных домиком пальцев, – но песочница остается открытой. Пьеса течет по вашим жилам, живет у вас в подсознании, и вы вольны экспериментировать, удивлять себя и нас. На следующей неделе нас ждет еще три или четыре прогона, и я хочу, чтобы вы знали… – Он посмотрел на меня, затем на Патрика. – Дверь все еще открыта и останется открытой. Изменения в составе возможны даже в период показов. Мы создаем произведение искусства, которое должно не только функционировать само по себе, но и менять зрителей. Оно изменит каждого из вас. Сегодняшнее упражнение – последний шанс заглянуть вглубь себя, преодолеть свои границы, показать мне, кто вы на самом деле.

Он сцепил сложенные вместе ладони и по очереди посмотрел на каждого из нас, не задерживаясь на мне или Патрике. Его взгляд остановился на витраже у нас за спиной, сквозь который на сцену струился поток света.

– «Ибо воистину приспеет время гадать: посмею? Разве я посмею? И убегать по лестнице быстрее, и не скрывать при этом, как лысею»[552].