Кровь рассвета (ЛП) - О' - Страница 69

Но, более того, Эверетт знал это, потому что он видел, как душа его отца умирала ради неё.

Любовь должна была исцелять души, а не разрушать их. Она должна была дарить людям жизнь, делать их яркими, живыми и целостными, как это случилось с Бастианом. Эверетт видел это, когда они с Изольдой сидели вместе на банкете в Лейк Холле, перешёптываясь, склонив головы друг к другу. Глаза Бастиана плясали от света, которого не было с тех пор, как его обратили. Он улыбался, его плечи были расслаблены, каждая часть его излучала тепло и жизнь.

Его отец никогда не выглядел так с Селеной. Каждый раз, когда он возвращался из Бладхейвена, его мех был окрашен кровью того, кого он убил, его глаза становились немного тусклее. Он выглядел немного меньше, немного более пустым — оболочкой того большого, грозного волка, которым он был в юности Эверетта.

Эверетт не знал, что эта ночь закончится смертью.

Ансельм отдал ему приказы — приказы, которые Эверетт теперь понимал, на самом деле исходили от Селены — и он слепо следовал им. Найди Бастиана. Приведи его к каменному кругу в северном лесу, когда взойдёт луна. Если причинишь ему вред, я сдеру с тебя кожу заживо.

Ансельм ничего не сказал о жертвоприношении — об их с Селеной планах убить Бастиана. Все эти месяцы, с тех пор как Эверетт последовал за своим отцом в Бладхейвен в ночь, когда луна не была полной, и смотрел, как он разрывает барменшу на части, они ничего не рассказывали ему. Даже после той ночи, когда он остановил Изольду от поимки Ансельма, всё, что они сказали, — что есть ритуал, что они проведут его скоро, и всё будет хорошо.

Всё это время Эверетт был слишком занят тем, что ненавидел Бастиана за то, что тот оставил его одного в Лейк Холле и побежал прямо в объятия вампирши, так же как и Ансельм, чтобы увидеть, что на самом деле происходит. Он был так поглощён своей злостью, что попытался убить Изольду. Он почти убил Бастиана.

То, что он сделал с Бастианом — с собственным братом — в том подвале, было непростительно. Волчий закон предписывал, что Бастиану причиталось Наказание за то, что он покинул стаю, но Эверетт зашёл слишком далеко. Он был жесток. Он сделал это личным.

Он, блядь, ненавидел себя за это.

Всё, чего он хотел месяцами, — это защитить своего отца — спасти его от того, уничтожения, когда другие вампиры узнают, что он нарушил Пакт, и от того, чтобы он потерял то, что осталось от его души, из-за зверя, которым Селена сделала его. Он думал, что ему всё равно, если он потеряет свою собственную душу в процессе, но это…

Хотя он никого не убивал, нападение на тех жителей деревни в ночь последнего полнолуния раскололо его душу. Наказание Бастиана разбило её на куски.

Стоять в стороне и смотреть, как его брат умирает от рук их отца, сожжёт его дотла.

Бастиан был его лучшим другом с того дня, как Ансельм привёл его домой. Он был не более чем кости и впалые щёки и те тёплые карие глаза, меньше Эверетта, хотя Бастиан был на два года старше. Десять лет спустя он стал выше Эверетта, быстрее, сильнее. Он был сильнее, уравновешеннее. Гораздо лучше подходил, чтобы возглавлять стаю, чем Эверетт.

Но Бастиан никогда не заставлял Эверетта чувствовать себя из-за этого плохо. Он просто был рядом, тихо поддерживая его, и хотя это был долг Эверетта, Бастиан никогда не отказывался взять на себя часть тяжести, когда быть наследником стаи становилось слишком тяжело.

Эверетт не имел в виду то, что сказал в тот день в кузнице Бастиана — что он не стал семьёй, пока Ансельм не сделал его волком. Он всегда был семьёй. Всегда будет.

Это был невозможный выбор: отец или брат.

Но душа Ансельма умирала, если ещё не умерла. Душа Бастиана была жива и горела рядом с душой Изольды.

Эверетт был абсолютно уверен, что его собственная душа обречена, что эти разбитые куски скоро станут не более чем пылью на ветру.

Но, возможно, даже без души он сможет найти прощение.

Эверетт сделал свой выбор.

Изольда смотрела, как Селена подошла к Ансельму и опустилась перед ним на колени.

— Время пришло, любовь моя, — прошептала она, нож зажат между ними. — На рассвете начнётся наша настоящая жизнь.

Остальные кусочки головоломки встали на свои места в сознании Изольды. Еда в сумке Селены, когда она уходила навестить ковен вампиров, то, как она ела и пила как человек, когда они были на территории волков. Все те разы, когда она кормилась в хижине, гораздо чаще, чем должна была, и то, как она сжигала окровавленные наволочки — скрывая от Изольды запах волчьей крови Ансельма. Она вовсе не питалась от Ашера Фалгрейва той ночью перед тем, как они отправились на территорию волков — не нужно было, потому что на следующую же ночь они уезжали, чтобы встретиться с её любовником.

Ложь.

Каждый день последних десяти лет жизни Изольды был ложью.

Она любила Селену как мать. Она думала, что Селена любит её в ответ.

И всё это время Селена растила её как скот на убой.

Часть Изольды хотела откинуться назад и позволить тьме забрать её. Какой смысл бороться, если она уже так много лет живёт в взаймы? Если единственная причина, по которой она всё ещё здесь, — это чтобы Селена в конце концов убила её?

Быть вампиром — это не жизнь. Она не могла пировать на праздниках или купаться на солнце. Ей всегда было холодно, она была обречена на тьму, и каждый человек, который, как она думала, когда-либо любил её, либо предал её, либо отрёкся от неё из-за того, кем она стала.

Кроме Бастиана.

Бастиан любил полностью, охотно. Он любил Ансельма несмотря на то, что его отец сделал с ним. Он любил Эверетта, даже несмотря на то, что его брат чуть не убил его.

И он любил её.

Да, ему следовало сказать ей, что Эверетт и Ансельм были белыми волками, но Изольда прощала его. Она верила, что Бастиан не знал, что кто-то из них причастен к убийствам. Он слишком сильно любил свою семью, чтобы когда-либо заподозрить их в чём-то настолько чудовищном, и она не могла винить его за это.

Изольда любила его. Боже, она любила его, и даже если она не могла ходить под солнцем, или есть настоящую еду, или действительно жить так, как жила до обращения, любви к нему было достаточно. Более чем достаточно.

На другом алтаре золотые глаза Бастиана стали отчаянными. Он пошевелился, сумев подтянуть под себя целую переднюю лапу, но движение было слишком медленным. Мучительным. Что бы ни сделали с ним Ансельм и Эверетт, это заживало недостаточно быстро.

Изольда освободила правую руку от пут, и лодыжки. Она думала, если она правильно рассчитает время, что сможет освободить руку с порезом за несколько секунд, но ей придётся действовать быстро.

Она истекала кровью, ночецвет в её теле не давал ране на руке затянуться, и её начало трясти. С каждой каплей крови, которую она теряла, она становилась слабее. Беспомощнее.

И Бастиан тоже.

Смогут ли они обезвредить Эверетта, если будут ждать, пока Селена и Ансельм истекут кровью до слабости? Будут ли они вообще живы, если будут ждать так долго?

Селена поднесла кинжал к передней лапе Ансельма и разрезала её вдоль, так же, как сделала с Бастианом. Затем повторила на другой стороне.

Кровь Ансельма хлынула, ярко-красная на его белом мехе. Она потекла на камень перед ним, устремилась к центру двора. Она собралась у изогнутого края в камне, отдельно от ямы, где собиралась кровь Изольды и Бастиана.

Селена наклонилась и поцеловала белоснежный мех между глазами Ансельма. Затем она поднялась, осторожно обходя его пролитую кровь, и пошла занять своё место на другом конце круга.

Изольда смотрела, как Селена засунула руку в карман и достала маленькую стеклянную склянку. Внутри была чернильная жидкость, которую она вылила на плоскую сторону своего лезвия. Одним пальцем она размазала жидкость до края кинжала, покрывая его по всей длине.