(Не) родная мама. Она - мой смысл жизни (СИ) - Вишневская Виктория - Страница 44

— На заднем дворе.

Он уже на территории отеля?..

Я тут же хватаюсь за руку Августа, чтобы не упасть. Ноги от страха подкашиваются, паника комом встаёт в горле, и мне хочется закричать — громко, отчаянно, так, чтобы услышали все. И девочки быстро прибежали сюда, целые и невредимые.

— Транквилизаторы нашли?

— Нашли, но… Все, что были — пару штук — выпустили. Ему хоть бы хны: как бегает, так и бегает. Доза маленькая, всё же для таких тушек не предназначалась.

Пятницкий, снова выругавшись, нервно трёт подбородок. И вдруг протягивает руку Паше.

— Пушку дай.

Он его пристрелить собрался?..

Да пусть делает что хочет — лишь бы девочки были вне угрозы!

Охранник сомневается, но пистолет из кобуры всё-таки достаёт. На вид — почти игрушечный, но по тому, как тяжело он ложится в руку… настоящий. Август убирает его за пазуху, и тут же неподалёку раздаётся:

— Папу-у-уль-я-я-я! — доносится весёлый, звонкий голосок.

И я сразу узнаю его. Маша!

Мы одновременно оборачиваемся, и я вижу бегущего Альберта с Машей на руках.

Облегчение на секунду накрывает всё тело, будто меня отпускает тугая петля. Фух. С ней всё в порядке… И судя по её улыбке и смеху, она толком даже не поняла, что случилось.

Но… где Настя?

Смотрю за спину Альберта — она не бежит следом.

Её нет.

Нет…

Где моя Настя?!

Мужчина опускает малышку на землю, и та тут же несётся к отцу.

— Папулечка, привет!

Во рту всё пересыхает. Боюсь пошевелить языком, боюсь выдавить из себя вопрос, от которого зависит всё. И Август опережает меня:

— А Настя где?

Глаза Альберта на секунду вспыхивают страхом.

— До всей этой суматохи она убежала собирать маме цветы. Потом начался хаос… Я повернулся — а её уже нет. Я сейчас же вернусь обратно, и…

Слёзы сами вырываются из глаз. И я первая срываюсь с места, не думая ни о чём. Мне срочно нужно спасти свою дочь!

Но хватка на запястье не даёт и метра пробежать.

— Куда собралась? Здесь стой! — гаркает на меня Август, дёргая меня на себя и возвращая на место. — Ещё тебя потом искать не хватало.

— Но там Настя! — протестую, вырываясь. Как я могу просто бросить свою кровь?! Своё золото, которое досталось мне огромным трудом. Которое я люблю всем сердцем. Да если с ней что-то случится… Я себе этого не прощу. Смысла жизни больше не будет.

— Возьми Машу и идите в отель. Я позабочусь обо всём остальном, — звучат стальные слова.

— Нет, не пойду! — опять вырываюсь, и на удивление меня отпускают. Но ненадолго. Из рук Августа попадаю в стальную хватку Альберта.

— Альберт, уведи её, если сопротивляться будет, — следует холодный приказ.

— А чего случилось? — взволнованно спрашивает Маша, всё ещё не понимая, что к чему. Смотрит на меня испуганными глазами. — Ариш, почему папа такой злой?..

Я не успеваю ничего осознать, как Пятницкий уже срывается с места и мчится на задний двор. Так и тянет ринуться за ним следом — прямо сейчас, не думая ни о чём, — но Маша вдруг начинает дрожать. Мелко-мелко, всем телом, будто её ледяной водой окатили. Кажется, до неё наконец доходит.

— Настя потерялась? — выдыхает она, и сама чуть слезами не захлёбывается.

Подхватываю её на руки, прижимаю к себе крепко, до боли, будто так могу защитить сразу от всего на свете. И всё равно глазами цепляюсь за Августа, за его спину, за то, как он исчезает за зданием.

— Папа найдёт её, — пищу, цепляясь за эти слова, как за спасательный круг. — Альберт, подержите Машу и отнесите в отель… я пойду следом.

— Нет, — резко загораживает путь охранник. — Вы, Арина Михайловна, идёте внутрь. Это приказ начальства, и я обязан его выполнить. Будете сопротивляться — вырублю. Либо решим мирно, либо с увечьями.

Я раскрываю рот от этой наглости — на секунду даже забываю, как дышать.

И тут же чувствую, как меня буквально тянут в отель, даже не давая возразить.

Внутри отеля — тот же хаос, только громче. Теснее. Душнее. Люди мечутся, кричат, налетают ко мне с вопросами, возмущаются, требуют объяснений. Кто-то хватает за рукав, кто-то нависает лицом прямо в лицо — а я лишь сильнее прижимаю к себе Машу. Она сжалась в комочек, уткнулась мне в шею и едва слышно всхлипывает, дрожит, как птенец.

Меня выдёргивает из толпы Катя, наш врач. Своими быстрыми, уверенными руками — как спасательный трос. Паша тем временем пытается объяснить людям сложившуюся ситуацию, но его голос тонет в гуле.

— Так, — Катя вдруг хватает меня за щёки, заставляя смотреть на неё. — Вы бледная. Сознание теряете? Нашатырь?

Мотаю головой, не в силах ответить. Во рту сухо, язык будто чужой.

— Не беспокойтесь, — продолжает она, уже мягче, но всё равно цепко держит мой взгляд. — Наталья уже связалась с соответствующими службами. Скоро нам помогут.

— Дочка… — вырывается шёпотом. Меня сейчас мало волнует отель, люди в нём, их крики и претензии. Да, жестоко. Но всё, что держит меня на ногах и одновременно ломает изнутри — это моя родная дочь. — Потерялась…

Вижу в её глазах растерянность. Помню, что у нашего врача была дочка. Она должна понимать, что я сейчас чувствую.

— Найдётся! — уверенно говорит Катя, будто одним словом может прибить мою панику к полу. — Людей много, кто-нибудь малышку мог забрать, чтобы не затоптали. Охрана вон как суетилась. Уверена, всё будет хорошо. Вы только на меня смотрите, хорошо?

Киваю, но будто в тумане. Слышу слова, но они проходят мимо, не цепляются. Как будто сознание уходит, расплывается, но я не имею права закрыть глаза. Плыву в пространстве, держусь на одной мысли об Августе. Молюсь, чтобы он нашёл Настю целой и невредимой. И сам… чтобы не пострадал.

Катя аккуратно забирает Машу у меня из рук — та цепляется за мою одежду, не хочет отпускать, но всё же сдаётся, видя, как я падаю на стул.

— Я всё же за нашатырём схожу…

Смотрю на свои дрожащие пальцы и не могу поверить, что всё это происходит из-за Артура. Из-за моего отказа ему. Может, стоило переспать один раз, чтобы он утратил ко мне интерес? Чтобы успокоился и больше не трогал нас?

Ведь этого он хочет? Чтобы я пришла к нему, просила… умоляла перестать?

Сейчас — медведь. А дальше что? Заповедник закроют и он придумает что-то новое. А эту ошибку так легко спустят с рук. Даст денег и всё замнётся. И так будет каждый проклятый раз…

И каждый раз моя дочь, Маша, Август — будут в опасности.

Я хлопаю себя по юбке, нащупываю телефон. Надо просто позвонить ему. Сдаться. Он ведь недалеко? Стоит где-нибудь в стороне и упивается хаосом, шумом, безысходностью людей?

Как только я скажу ему… он ведь остановит этого медведя, да?

Только я, отчаянно, уже хочу набрать его номер, как боковым зрением замечаю движение — мельтешение, тени. Не со стороны главного входа, а из побочного коридора. Обычно оттуда заходят с заднего двора.

Полный надежды взгляд цепляется за знакомую фигуру. И я вижу её. Свою кроху — ту самую, родную, — которая сейчас выскальзывает из рук отца и бежит ко мне со слезами на глазах. Молча. Даже без криков.

Я резко вскакиваю, подлетаю к ней и обнимаю, сжимая изо всех сил, как будто могу спрятать её в себе, закрыть от всего мира. И рыдаю — облегчённо, судорожно, целуя её в висок и оставляя на коже горячие слёзы.

— Боже, милая… я так испугалась, — говорю навзрыд, не в силах остановиться.

Она в порядке! Тут, со мной, живая…

— Мамочка… — скулит она мне в ухо, плача. — Там страшный медведь ходи-и-ит… Я так испугалась, когда он близко подошёл, мамочка-а-а…

Подошёл? Он был рядом?..

— Ты в порядке? — я тут же отстраняю её от себя и оглядываю с головы до ног, лихорадочно, цепко, будто ищу невидимые раны. И вдруг… вижу на её платье кровь.

— Я — да, — кивает она, всхлипывая. — Но дядя Август…

Я поднимаю взгляд на Пятницкого — и тут же столбенею от его вида. Он тяжело дышит, будто каждый вдох режет грудь. Держится за стену, пальцами вцепившись в неё, как в спасение. И медленно сползает по ней боком на пол, кривясь от боли.