(Не) родная мама. Она - мой смысл жизни (СИ) - Вишневская Виктория - Страница 43

Да не могу! Он сильный, зараза, и умудряется довести меня до дрожи за пару секунд. Я извиваюсь, пытаюсь выскользнуть, кое-как освобождаюсь. Вся чешусь, задыхаюсь, хватаю воздух ртом, будто меня только что из воды достали. Поднимаю палец вверх, угрожаю, стараясь выглядеть грозно, а не смешно:

— Нельзя. Так. Делать.

— Почему? — спрашивает он хищно, уже поднимаясь из-за стола.

Кажется, просто так он не остановится, да?

Я срываюсь с места — и сразу слышу за спиной такой же стремительный топот.

Да что за догонялки?! Взрослый же человек!

В панике я не знаю, куда спрятаться. Ноги сами несут меня в комнату девочек — они сейчас гуляют на территории отеля с Альбертом. Я влетаю внутрь, как в убежище. Хватаю первую попавшуюся мягкую игрушку, уже тянусь, чтобы кинуть в него, как в щит, но Август тут же ловит меня в свои руки, не оставляя ни малейшего шанса, и продолжает эту истязающую пытку.

Я брыкаюсь, выворачиваюсь, пытаюсь спастись, карабкаюсь на кровать. Выглядит отчаянно и нелепо, но мне плевать.

Стальная хватка на ноге тянет меня обратно. Я цепляюсь за покрывало, пытаюсь оттолкнуть его коленом, но он уже нависает надо мной и одним движением прижимает к кровати — уверенно, тяжело, так, что воздух выходит из лёгких коротким смешком.

Я дышу часто, рвано. Слёзы вот-вот выступят на глазах — то ли от смеха, то ли от того, как быстро веселье превращается в жаркую, опасную близость. Он слишком близко. Слишком тёплый.

Да чёртова щекотка… кто вообще её придумал?!

— Стой-стой, перемирие, пожалуйста! — я вся сжимаюсь, надеясь его остановить. А у самой на лице — дурная, предательская улыбка.

Когда в последний раз было так, что мы дурачились, как дети?

— Стою, — говорит он, даже не запыхавшись.

Конечно. Ему хоть бы что.

— Ты чего творишь? Ты же знаешь, что мне это не нравится!

— Знаю, — снова усмехается. — Но ты была такая напряжённая, что мне резко захотелось тебя расслабить.

— Не получилось! — выпаливаю я, всё ещё тяжело дыша.

Его запах бьёт в нос — тёплый, знакомый, слишком близкий. Я снова ловлю эту порцию аромата, от которого у меня кружится голова и на секунду исчезает вся злость, остаётся только дрожь под кожей.

Мы молчим. Смотрим друг на друга.

Слишком долго. Слишком тихо.

— Так что там насчёт Аверинцева?.. — тихонько спрашиваю я, будто это не вопрос, а попытка спастись, вернуться обратно в реальность.

— Ах да, — кивает он, не отводя от меня глаз. Вцепился взглядом, будто держит. — Он не глупый. Не стал бы тратить столько бабок просто ради того, чтобы припугнуть меня. Но и идти против государства, иметь дела с полицией, рисковать репутацией… Либо он идиот и идёт ва-банк, либо слишком расчётливый и продуманный.

— Скорее второе, — киваю я, всё ещё не придя в себя.

— Два дня прошло, а он ничего не предпринимает, — задумчиво произносит Август.

Или это он на мои губы так смотрит?.. Да. Точно. Он пялится прямо на них — без стыда, без попытки скрыть.

— Кажется, он что-то задумал.

— И что? — спрашиваю с придыханием. И так и хочется облизнуть эти чёртовы губы.

Дышать становится всё тяжелее. Грудь поднимается слишком быстро, выдаёт меня с головой. Я хочу отступить — и не могу, в клетке.

— Пока не знаю, — говорит он и медленно наклоняется. — Но это явно что-то нехорошее.

И касается моих губ.

Медленно. Нежно. Осторожно — словно боится спугнуть, словно проверяет, разрешу ли.

И я…

Я закрываю глаза. И, сама не понимая почему, в этом помутнении отвечаю ему. Мягко. Податливо. Теряя рассудок.

Поцелуй сначала осторожный, почти робкий, но через секунду в нём появляется жадность — будто мы слишком долго держали себя на поводке. Меня накрывает его теплом, его дыханием, этим напряжением, которое копилось молча и теперь вырывается наружу.

Его ладони скользят по моей талии, уверенно, собственнически. Пальцы сжимают бедро — крепко, так, что у меня внутри всё сжимается в ответ. Он притягивает ближе, и я почти теряю ощущение границы между нами: воздух заканчивается, мысли рассыпаются, остаётся только это — горячее, обволакивающее, опасное.

Ещё секунда — и всё могло бы перейти во что-то необратимое. Я сама тянусь к нему, забывая, где мы, зачем, что было до этого разговора.

И тут раздаётся звонок.

Не личный — внутренний. С охраны.

Я вздрагиваю, резко отстраняюсь, будто нас поймали.

— Ответь, — шепчу я, пытаясь отдышаться. Голос дрожит. — Это ведь с охраны?

— Точно, — понимает Август и встаёт с постели.

Быстрым шагом идёт к гостиной, а я, сама не знаю почему, с плохим предчувствием подлетаю следом.

Закусывая истерзанную губу, жду, пока Пятницкий хоть что-то скажет. Он молча отвечает на звонок — ещё возбуждённый после нашей «игры».

И следом — он напрягается.

В глазах на секунду мелькает растерянность. Шок. Даже страх.

А потом взгляд темнеет. Наливается злостью.

— Эвакуируйте гостей. Я свяжусь с охотнадзором. Транквилизаторы есть? Выдай ребятам. Если нет — стреляйте, безопасность людей на первом месте.

Эвакуация? Транквилизаторы? Да что там происходит?!

Пятницкий сбрасывает вызов и судорожно хватает другой телефон, личный. Что-то набирает, промахивается, ругается сквозь зубы, снова тыкает в экран. Он не смотрит на меня — и это пугает сильнее всего.

— Что там? — спрашиваю нервно, чувствуя, как поднимается паника.

— Один придурок, — говорит он, и я сразу понимаю, о ком он. — Сегодня перевёз в свой «заповедник» медведя. Тот сбежал… и пришёл к нам.

Он снова набирает — быстро, зло.

Как сбежал? Сюда? К нам? Медведь?! От одного представления становится дурно.

Тут же подлетаю к окну, опираюсь ладонями о подоконник. Вцепляюсь в него, лишь бы не упасть. Смотрю вниз, на улицу.

И вижу только людей.

Бегущих. Кричащих. Гостей, которые срываются с мест, бросают сумки, оглядываются, толкаются. Суматоха такая плотная, что из этой толпы никто не выделяется — сплошная живая волна страха.

Меня как током прошибает.

Я отрываюсь от подоконника, резко, будто обожглась.

— Август… — шепчу онемевшими губами. — Девочки… Они же на улице были.

Мы переглядываемся.

Внутри все немеет, сердце останавливается, а кровь стынет в жилах.

Пятницкий с матом бросает телефон, так никому и не дозвонившись. И мы оба срываемся с места.

Глава 44. Арина

Лифт едет слишком медленно. А я уже готова реветь в три ручья.

Зачем я вообще отпустила гулять их одних? Нет, они были не одни — с Альбертом, но вдруг он в этой суматохе потеряет их? И они, испугавшись, убегут?

Смотрю на Августа в надежде, что он, как всегда, сейчас утешит меня, успокоит и скажет, что всё хорошо.

Но он не говорит. Нервничает так же, как и я. Ругается на проклятый лифт, который едет безумно медленно, останавливаясь почти на каждом этаже.

— Ну, жестяная коробка! — бьёт по дверце, и от этого мне становится ещё страшнее.

Если он такой… значит, всё и правда может кончиться плохо?

Слёзы выступают на глазах, сердце начинает колотиться быстрее. Паника захлёстывает с головой, и я чуть ли не сама готова биться об эти двери, лишь бы они наконец раскрылись.

Наконец лифт останавливается на первом этаже. Мы оба буквально выпрыгиваем из него и, не останавливаясь, бежим на улицу. Охранник внутри пытается меня остановить, что-то предупреждает, но я вырываюсь и мчусь следом за Пятницким.

Нет, я просто так девочек не оставлю! Не буду сидеть сложа руки, пока не увижу Настю и Машу!

Вылетаю за дверь и вижу людей — все ещё суетятся, торопятся, кто-то оглядывается, кто-то что-то кричит. К нам сразу подбегает один из охраны, Паша.

— Альберта видел? — сразу спрашивает Август.

Паша теряется, мотает головой. Вряд ли в этом хаосе он вообще успел кого-то разглядеть.

— А м-медведь г-где? — резко начинаю заикаться.