"Фантастика 2026-110". Компиляция. Книги 1-29 (СИ) - Бобков Владислав Андреевич - Страница 1580

Нет, я бы… просто она не в моем вкусе. Тощая, чернявая, как галка, нос этот ее острый, а я… а мне больше другие девушки нравятся. Такие, чтоб спокойные, тихие, скромные, а не этот… комок огня.

— Аглаша… — вздохнул я и снял ее руки со своих глаз.

— Викешенька, — надулись губки, а глаза ехидно щурятся, — когда ж ты меня Аглашенькой назовешь?

— Некогда мне, тороплюсь я, — попытался двинуться дальше, но меня цепко держали за кончик… Пояса, пояса кончик!

— А после службы? — она накрутила на палец кончик длинного свисающего колпака, как другие девушки, кокетничая, крутят волосы. Только у Аглашки они короткие, типа стрижки-пикси.

— А службы у меня поздно заканчивается, улицы цепями закрывают.

— Может, я тогда к тебе в гости приду? — а пальчик крутит, крутит колпак…

— Я у родственников живу.

— А я нет. Мы в Москве дом купили, теперь тут постоянно играть будем…

Только этого не хватало!

— Хочешь, приходи, покажу… дом.

— В другой раз. Потом, — я осторожно отцепил пальцы девчонки от своего пояса и побе… в смысле — пошел. На службу, да. Не торопясь. Совершенно не торопясь.

За спиной слышался веселый девчоночий смех.

Вторя ему мелодично звенели куранты Фроловской башни.

Здания Приказов протянулись вдоль всей улицы, уже за стенами Кремля. Высокие, трехэтажные, широкие крыльца с навесами поднимаются сразу на второй этаж — не я их строил, не знаю, почему так — по ступенькам крылец туда-сюда снует народ.

Я взбежал по крыльцу Разбойного приказа, коротко поклонился двумя стрельцам в темно-зеленых кафтанах у дверей, опирающимся на длинные алебарды:

— Будь здоров, Григорий, будь здоров, Илья.

— Здоров будь, Викентий, — так же коротко поклонились они мне.

Кстати, я, наверное, забыл сказать, да? Это в прошлой жизни я был Максим Валентинов а в этой — Викентий, сын Тимофеев. Правда именно так меня не зовут, потому что…

— Викешка! — закричали из окна.

Я вам потом расскажу.

— Будь здоров, дьяк Алексей, — тут уж поклон пониже. Здесь церемоний с этими поклонами — не меньше, чем у японцев.

— Здоров будь, Викешка. Быстрее беги, там у стола купец Антон Данилов-Чомгин с матерью. Ограбили их сегодня ночью, составь жалобу, да принимайся за дело.

Началось в колхозе утро…

Глава 4

Кстати, «Викешка» — это не потому, что меня дьяк не уважает или там с презрением относится. Я в Приказе на хорошем счету, просто здесь такая система обращений.

«Викешка» — это стандартное обращение вышестоящего к нижестоящему. И хоть сколько тебя уважать будут, а по-другому нельзя. Традиция. «Викеша» — это обращение к родственнику, точнее, к младшему родственнику, ну или просто к кому-то младшему (ну а если твой отец кричит «Викешка!!!» — значит, ты в чем-то провинился и перешел в категорию нижестоящего). Младший родственник старшего назовет «Викентий», полным именем, оно же, обращение по полному имени — знак равного положения. Обращение от нижестоящего к вышестоящему — полное имя с добавлением должности, «дьяк Викентий», если я когда-нибудь в дьяки выбьюсь. Имя с отчеством, «Викентий Тимофеев» — это официальное обращение, подразумевающее, что между нами никаких отношений, ни родственных, ни деловых — нет, и общаемся мы только по делу. «Викентий сын Тимофеев» — так к живому человеку и вовсе не обращаются, только в документах пишут, то разве что в шутку. Да, «Тимофеев» — это не фамилия, а отчество, фамилии в здешней Руси кому попало не положены. Потому что фамилия здесь обозначает имение, которым ты владеешь, а откуда у крестьянина, купца или приказного подьячего имение? Разве что дьяку за долгую беспорочную службу отпишут, в разряд дворян переведут. Буду тогда не просто «Викентий Тимофеев», а «Викентий Тимофеев Гадюкинский», к примеру. Ну а «Викентий Тимофеевич» — это уже обращение к боярину. Что мне не грозит — боярином здесь можно только родиться. Потому что у каждого боярского рода — свой Источник, и без этого него тебя боярином делать никакого смысла нет. Нет Источника — не боярин, всё просто.

Между боярами тоже свои тонкости обращения, кого по имени-отчеству, кого по имени-фамилии, кого как, но в них я уже не силен — я за год обитания в этом мире боярина вблизи видел только два раза и уж точно не обращался к нему. Так что вся эта хитропутаница мне и ни к чему. Ей-богу, проще в японских тянах, кунах, санах, сама и сенсеях разобраться…

Есть еще «Викешенька»… Так мамы к детям обращаются (а вот отцы — уже нет), и… это… девушки к возлюбленным… Но, сами понимаете, ко мне так не обращаются… Я… это… занят по службе сильно, мне не до глупостей.

Стол здесь — одновременно и название чего-то вроде отдела, и просто стол как таковой, предмет мебели. Разделен наш Приказ по участкам, потому что на всю Русь он — один. Нет каких-нибудь там псковских или воронежских разбойных приказов, там, на местах, в каждом городе — губные старосты. Смешное слово, конечно, только оно не от губ образовано, а от слова «губить». Не зря их в народе еще «погибельными» кличут… Эти старосты — типа РОВД, а мы, значит — типа центрального министерства. Ну а так как координация и согласование действий все равно нужно — на каждую часть Руси у нас отдельный стол. Северный, Сибирский, Новгородский, Псковский, Смоленский, Запорожский, Казанский, Астраханский… Ну и, как бы самый важный — Московский. Все грабежи, разбои, убийства и прочие безобразия, что на Москве творятся — на нашем столе лежат. В переносном смысле и в самом буквальном, стопками бумаг.

У вышеупомянутого стола косятся в мою сторону купец Данилов-Чомгин с матерью. И глядя на них — становится понятно, что первым «купец» упомянут только в силу традиции, потому что годков ему — от силы пятнадцать. А значит — не он с матерью, а мама с сыном.

В нашем мире взрослыми рано становились, потому что надо было успеть пораньше семью организовать и начать детей рожать. Медицина никакая, дай бог если десять родишь — трое выживут, а если начнешь рожать позднее — то последних детей и сама мама не выносит, не выдержит. Здесь же, благодаря Словам — здоровья у людей побольше, сами они покрепче, так что и рожать как из пулемета не требуется. Трое детей — уже достаточно. Ну, раз много рожать не надо — значит, можно и попозже начать, а тогда и взрослеть слишком рано смысла нет. В Москве совершеннолетие с семнадцати лет считается.

У крестьян, у которых со Словами немного похуже, конечно, все иначе…

Мама купца Чомгина, женщина, как и все здешние — в самом соку. Лет ей тридцать пять от силы, выглядит моложе — я вообще поначалу удивлялся, что здешние люди на лицо моложе, чем их ровесники в нашем мире — лицо румяное, щеки круглые, брови черные, явно подкрашенные, глаза голубые, размера среднего, на левой щеке две маленькие родинки, других особых примет не имеет… тьфу. На голове невысокий кокошник гребнем, а может и не кокошник — я и в нашем мире названий всех этих женских штучек, всяких балконетов, тонга, страплессов и кливеджей, не знал, а уж в этом-то… Ниже лица я смотреть не стал. Потому что там от дыхания вздымались такие… богатства… что я начинал забывать, что здесь вообще делаю. Сарафан лазоревый — все, что заметил.

Сын Антон Данилов одет был в тон маме — лазоревый же кафтан, расшитый узорами, шапка с меховой оторочкой… стоп! А чего не колпак?! Аккуратная такая полукруглая шапочка, без этого дурацкого остроконечного верха. Почему я таких не видел раньше? И почему у меня такой до сих пор нет?!

— Младший подьячий Викентий Тимофеев, буду искать татей, что на вас покусились.

Мама с сомнением покосилась на меня, чуть поджала пухлые, алые, чувств… короче, просто губы поджала, но ничего не сказала. Сына-корзина и вовсе сидел тюлень-тюленем. Понятно: раз именно он тут «купец», значит, Чомгин-старший благополучно помре, причем давно уже, и молодая вдова воспитывала сына не кнутом и пряником, а одними пряниками.