Барин (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 5

— Значит, так, Петри, — сказал я. — Врать не буду — люди мне нужны. Это ты и сам видишь. Но и ты пойми: жизнь тут — не сахар. Работы до чёрта, и будет ещё больше. Расслабляться некогда.

— Мы работы не боимся, ваше благородие, — Петри выпрямился. — Люди у нас привычные. Скорняк есть. Мужики, тоже из мастеровых, крепкие. Бабы рукодельные, шить-прясть умеют. Ничего не просим — дайте только место, избы сами отстроим, и деревню защищать будем. С мертвяками-то сталкивались уже…

Я помолчал. Соблазн был велик — кивнуть, сказать «договорились» и закрыть вопрос. Но если бы всё было так просто…

— Одно дело — хотеть, Петри. Другое — как это оформить. Чужих крепостных к себе просто так не перепишешь, тут бумаги нужны, разрешение, канцелярия уездная, казённая палата — мороки на полгода, и это если никто палки в колёса не вставит. А вставят непременно.

Петри кивнул — видно было, что он об этом думал.

— Понимаю, ваше благородие. Но покуда бумаги те делаются — мы бы тут жили. И работали. А там, глядишь, и утрясётся как-нибудь.

Утрясётся…

Я вздохнул.

Вообще, его предложение звучало разумно. И по совести говоря, вариантов у меня было не так чтобы много. Отказать — и остаться с неполными двумя десятками мужиков и шестью поджигами против шестисот мертвяков? Арифметика не в мою пользу.

— Ладно, — решился, наконец, я. — Живите. Ерофеича слушайте, он тут за старосту, как ты уже понял. Глупостей не творите. Избы ладим — селитесь, обживайтесь. Мужиков завтра ко мне пришли, познакомиться хочу, посмотреть, кто на что годен. А я пока подумаю, как лучше всё обставить. Но — сам понимаешь. Закон есть закон. Если вдруг в уезде заупрямятся — я против них не попру, придётся выдавать вас. Не в беглые же вам идти. Пока так, а там… Там, может, и видно будет.

Петри поднялся и просиял, словно у него с души камень свалился. И я его понимал. Тревожила людей неизвестность. А тут хоть что-то понятно. Хотя на деле — ничегошеньки.

— Спасибо, ваше благородие. Не пожалеете.

— Посмотрим, — сказал я. — Иди, Петри. Поздно уже. А с людьми твоими я завтра поговорю, скажу, когда собрать их надо будет. Так и передай.

— Скажу, ваше благородие. Непременно скажу, — он поклонился и вышел, тихо притворив дверь.

Я посидел минуту, глядя на закрытую дверь. Снизу было тихо — дети уснули, бабы угомонились. Только ветер гудел за окном да где-то за стеной шуршали мыши.

Вздохнув, я убрал книгу в ящик.

Походило на то, что завтрашний день снова обещает быть трудным. Впрочем, с того момента, как уехал я из Петербурга, каждый день был не из простых, а самый лёгкий — вчера. Пожалуй, стоит к этому привыкнуть, тогда, глядишь, и жить станет попроще — если заранее не ждать ничего хорошего.

Кажется, я начинал понимать, почему у моих мужиков лица такие угрюмые.

Ещё раз вздохнув, я закрыл ящик с книгой на ключ, забрал со стола свечу и отправился спать.

Глава 3

Утром я встал затемно, спустился во двор, привычно облился ледяной водой из колодца, оделся и засел за стол в кабинете.

На столе лежали лист бумаги, чернильница и огрызок пера. Свечу я зажигать не стал — за окном уже серело, и света хватало, чтобы рисовать. А рисовать я собирался схему обороны Малого Днища, и для этого мне нужна была ясная голова и никаких отвлекающих шумов снизу, где бабы ещё спали вповалку вместе с детьми.

Я макнул перо в чернила и начал.

Деревня… Вытянутый овал частокола, внутри — улица, избы по обе стороны, барский дом на холме, церквушка. Мельница стояла отдельно, за частоколом, ближе к запруде. Заводик — ещё дальше, на отшибе. Слева было озерцо, справа — поле, а за полем — лес. За лесом лежала дорога, если можно назвать дорогой колею, по которой я когда-то приехал сюда из Петербурга. С востока не было ничего. Мёртвая земля, леса и болота почти что до самых Валуек, которых уже нет.

Я обвёл частокол жирной линией, поставил несколько чёрточек, потом пририсовал два квадратика — один у ворот, второй с противоположной стороны. Подумал, добавил полукруг перед частоколом. Ещё подумал, нарисовал за рвом щетинистую линию. Отложил перо и посмотрел на получившееся. Для планов Суворова не годилось, но для деревенского барина, который последний раз чертил схемы на уроках фортификации в кадетском корпусе, вполне сносно.

Оставалось убедить в этом остальных.

К восьми утра в моём кабинете было не протолкнуться.

Григорий, входя, как обычно, задел макушкой притолоку — даже здесь, и поморщился. Встал у стены, привалившись плечом, и скрестил руки на груди. На плече висел неизменный штуцер, за поясом — подаренный пистоль. Лицо у егеря тоже не изменилось и выражало нечто среднее между скукой и равнодушием. Однако я знал, что охотник слушаел внимательно, анализировал и делал выводы.

Ерофеич суетился у двери, пытаясь одновременно и сесть поудобнее, и быть наготове, если барин прикажет бежать куда-нибудь. В итоге староста застрял в полуприсяде на краю принесённой лавки, как курица на насесте.

Степан — хмурый, тощий, с топором за поясом, представлявший у нас трудовой люд как главный плотник, — сел в углу и уставился на меня исподлобья. Тоже не из многословных — если не слышать, как он костерит, на чём свет стоит, подручных во время работы. Но сейчас он был хмур и молчалив.

Кузьма пришёл с чернильными пятнами на пальцах и свежим ожогом на запястье — видно, с утра уже поработал в кузне. Очки, как обычно, держались на бечёвке и божьем промысле, на голове — вторчащие во все стороны вихры. Наш кузнец постоянно озирался и видно, что чувствовал себя неловко: впервые участвовал в сборе, будучи ещё и лично приглашённым.

У окна, привалившись к стене, стоял Егор — спокойный, сосредоточенный и внимательный. Ему тоже было неловко, что его выделили из всего люда и позвали к барину на военный совет, и эту свою неловкость он старательно маскировал.

Последним пришёл Петри. Вошёл, снял шляпу, кивнул присутствующим и встал у двери — не садясь, не напрашиваясь, но и не прячась.

— Ну, — сказал я, оглядев собравшихся. — Все в сборе, так что давайте к делу. Времени у нас мало, обойдёмся без длинных предисловий.

Я развернул на столе свой лист. Мужики подались вперёд — все, кроме Григория, который только покосился из-за чьей-то спины, и Степана, который продолжал хмуриться.

— Значит, так. С северо-востока на нас идёт орда мертвяков. Голов шестьсот, может, больше. Это не десяток бродяг из канавы — это та самая орда, которая Валуйки за одну ночь сожрала. Петри это видел своими глазами и может подтвердить.

Петри возле двери молча кивнул.

— Деревня была побольше нашей, — продолжил я. — С хорошим забором, с егерями, с собаками… Ничего не помогло. Пришли тихо, с тыла, через лес — даже дозорные проспали. В итоге Валуек нет.

— Батюшки, — прошептал Ерофеич, будто слышал эту историю впервые, и тут же замолк.

— Орда движется в нашу сторону. Я думаю, что идут они на Порхов, но и нас не минуют. И потому что мы по пути, и потому что, поглощая малые деревеньки, орду свою они преумножают. Так что придётся ждать в гости.

Лица окружающих потемнели. Одно дело — догадываться и даже знать, другое — услышать дурную весть своими ушами, как свершившийся факт.

— Теперь хорошие новости, — продолжил я. — Первая: мы знаем, что они идут. Петри нас предупредил, и за это ему отдельное спасибо. Валуйковские не знали — и их смели. А мы — знаем. А предупреждён — значит вооружён. Вторая: мы не собираемся сидеть и ждать, пока они придут. Будем строить оборону. Вот, — я ткнул пальцем в схему, — смотрите, что я тут намозговал.

Мужики снова подались вперёд. Даже Степан привстал, вытягивая шею.

— Вот это — частокол, — я обвёл пальцем овал. — Вот эти рисочки — бойницы. Небольшие окошки, чтобы фузею или поджигу высунуть, прицелиться и пальнуть. Со ставенками, чтобы закрывались, когда не стреляешь. Размер — вот такой, — я показал руками, — чтобы ствол прошёл и мушку видно было. Это самое простое, что нам нужно сделать. Думаю, даже мальчишек отрядить можно.