Барин (СИ) - Уленгов Юрий - Страница 4

«В мозгу содержится нечто, что мертвечину питает и к росту побуждает». Что именно содержится, автор не уточнял, но, по совести, меня это волновало меньше, чем практические выводы.

А выводы были такие. Какие именно способности тварь получит, зависит, похоже, от того, чьих мозгов больше сожрала. Я вспомнил козодоевских борзых — мёртвых псов, обросших хитиновыми пластинами, вымахавших втрое против живого размера. Борзые, очевидно, жрали зверьё — и превратились в нечто звериное, стремительное, закованное в панцирь.

Мельник Авдей жрал людей — раздулся, обрёл рык-паралич, и в бельмах его мелькала пародия на разум. Болотный монстр на Ведьмином острове жрал всё подряд годами, в одиночку, без разбору — и вырос до полутора саженей с костяным гребнем на башке. Закономерность, определённо, прослеживалась. Жуткая, омерзительная, но — закономерность.

При этом — и тут я перечитал дважды, чтобы убедиться — «мрец, что в стае обитает, своих единоплеменников не пожирает. Токмо тех, что уже вторично мертвы, ибо стая его признаёт, а он — стаю, и сие есть их уклад». То есть откормленная тварь не трогает живых мертвяков в своей стае — жрёт только трупы. Мёртвых мертвяков, если так можно сказать.

Замечательно. У нежити, оказывается, есть свой уклад и своя кормовая база, и база эта — мозги, и чем больше мозгов сожрано, тем страшнее тварь. А я-то наивно полагал, что хуже мельника Авдея уже некуда.

Свеча оплыла на треть. Я снял нагар, подтянул книгу ближе и полистал дальше.

Несколько страниц были посвящены способам «вразумления» — то есть управления отъеденными мертвяками через Дар. Автор описывал, как дотянуться до мёртвого разума, как удерживать контроль, как отпускать. Описывал сухо, деловито, как описывают приёмы фехтования или правила верховой езды, — и от этого делалось не по себе, потому что фехтованию и верховой езде меня учили в кадетском корпусе, а некромантии — никто. Некромантии придётся учиться по учебнику, и учебник этот я читал, запершись в кабинете, при свече, как какой-нибудь заговорщик из дурного романа.

Впрочем, «вразумление» немного подождёт. Сейчас меня занимало кое-что поважнее.

Орда.

«Будто вёл их кто», как сказал Петри. Я видел мертвяков достаточно, чтобы понимать: так они себя не ведут. Мертвяки прут напролом, вгрызаются в заборы, лезут на частокол и застревают в нём, как мухи в паутине. Они тупые. Они не обходят с тыла. Они не выбирают, где ударить.

Если только ими не управляет кто-то. Или что-то.

Я листал, и листал, и листал — мимо наговоров, мимо описаний трав, мимо молитв и заклинаний, — пока не наткнулся на нужное. Страница была захватана, с масляным пятном в углу, и на полях — пометка материнским почерком: «Осторожно!!!» — с тремя восклицательными знаками.

«Бывает, хотя и нечасто, что мрецы собираются в великие стаи, кои числом достигают многих сотен. Стаи сии движутся единообразно, яко воинский отряд на марше, и истребляют всё живое на пути своём. Действуют же они разумно и хитро, будто ведёт их чья-то воля, да токмо ведомо, что Даром таковым числом мрецов управить невозможно: никакой силы на то не достанет, ибо разумы мрецов в стае сливаются, подобно каплям в луже, и отделить один от другого нельзя…»

Я сглотнул. Это было в точности то, что я чувствовал сам, когда пытался дотянуться до стаи, — всё равно что пытаться вытянуть одну нитку из клубка, намотанного сумасшедшим. Автор «Некроники» знал об этом. Знал — и записал.

«Стая великая бродит, покуда не пожрёт всё вокруг себя, либо покуда не будет рассеяна. Для рассеяния же потребно сыскать того, кто стаей управляет — ибо без водителя мрецы теряют хитрость и становятся тупы, яко дерево. Кто есть тот водитель — автор сего труда постичь не смог, и как его из других выделить — тоже…»

Я закрыл книгу, откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок.

Ну, спасибо. Стало яснее. Управлять ордой Даром нельзя — никакой силы не хватит. Но чтобы рассеять орду, нужно найти и убить того, кто ею управляет. Поди туда, не знаю куда, да найди то, не знаю что.

И ведь это были ещё не все весёлые новости. Петри говорил — пятьсот голов. Пятьсот — это те, кто пришёл. Но в Валуйках жило полторы сотни человек, и большую часть из них пожрали. Значит, укушенные встали и пополнили стаю. Пятьсот плюс сотня с лишком — это уже шестьсот с гаком. И это если не считать скотину.

Шестьсот мертвяков, с откормленными тварями, с неведомым «водителем»… И вся эта радость — в тридцати вёрстах от Малого Днища и движется на юго-запад. В нашу, стало быть, сторону…

Я посидел, глядя на огонёк свечи, потом встал и подошёл к окну. За стеклом было черно. Ни звёзд, ни луны — тучи затянули небо. Где-то за частоколом, в темноте, среди мёртвых полей и заброшенных хуторов, шла орда. Не думаю, что их целью было Малое Днище — шли они, я думаю, на Порхов, а то и Псков. Такой орде и еды надо много, и сомневаюсь, что малыми деревнями они насытятся…

Нл было у меня ощущение, что дело не просто в кормовой базе для мертвяков. Про большие орды уже давно нигде не слышали, и появление такой — событие. Хотя… Что я знал о здешних местах? Глушь… Здесь полуезда сожрать могут, пока кто-нибудь хватится…

Ладно, по крайней мере, у меня теперь есть хотя бы некое представление, как справиться с ордой. Найти и убить «водителя». Вот только даже без управления и координации полтыщи мертвяков — это полтыщи мертвяков. Нам десятка-то в прошлый раз едва не хватило…

Я вернулся к столу, хотел было снова открыть книгу — и тут в дверь постучали.

Тихо, осторожно, костяшками. Будто стучавший до конца не был уверен, стоит ли это делать.

— Да? — сказал я, поспешно убирая книгу.

Дверь приоткрылась, и в проёме показался Петри в своей неизменной шляпе.

— Простите, ваше благородие, что поздно так… Я бы не стал тревожить, да только дело важное. Можно ли словечко молвить?

— Заходи, — я задвинул «Некронику» под стопку бумаг. Незачем ему видеть, что барин по ночам читает древние книги по некромантии. — Садись. Что стряслось?

Петри вошёл, прикрыл за собой дверь и сел на край стула. Огляделся — и я проследил за его взглядом. Кабинет выглядел неплохо, если не считать пыли на книжных полках. Стол, кресло, шкаф с книгами, камин да ружейный шкаф. Ничего, что выдавало бы некромантические занятия барина, если не считать свечного огарка, оплывшего на добрую треть за вечер чтения.

— Стряслось — не стряслось, ваше благородие, а поговорить надо бы. Я тут… В общем, потолковал я с вашими мужиками. С Ерофеичем, опять же, побеседовал. Огляделся за день… Со своими поговорил…

Он замолчал, подбирая слова.

— Ну? — подбодрил я.

— Мы у вас остаться хотели бы, — выпалил Петри и тут же добавил, торопясь, будто боялся, что перебьют: — Всем миром, то есть. Бабы, дети, мужики — кто есть. Если примете.

Я вскинул бровь.

— С чего это вдруг?

Петри перестал мяться и заговорил — медленнее, обстоятельнее, глядя мне в глаза.

— Мы ведь люди подневольные, ваше благородие. Крепостные, себе не принадлежим. Барин наш помер, царствие небесное, а стало быть, имение его казне отойдёт, а нас кому определят, тому и определят. Може, хорошему барину достанемся, а може — такому, что шкуру сдерёт и не поморщится. Как карта ляжет. — Он помолчал. — А тут я огляделся — и вижу, что вы, ваше благородие, не из таких. Я, признаться, немало господ повидал, и хороших, и дурных, — но таких, чтоб свой дом барский для чужих баб и детишек открыл… Таких я не видал, ваше благородие. Не бывает так. А у вас — вот оно, бывает.

Я молча кивнул.

— Ну и мужики наши потолковали тут с вашими, — продолжил Петри. — Говорят — барин справедливый. Строгий, но не зверь. Кормит, оружие даёт, сам впереди идёт, ежели мертвяков бить надо. Такого поискать ещё. Вот мы и решили — лучше попросимся к вам, чем ждать, куда нас судьба закинет.

Я побарабанил пальцами по столу. Люди, тридцать душ. Мужиков из них — с десяток. Мне люди были нужны позарез. Подарок судьбы, если уж на то пошло. Руки, которых так не хватает. Правда, в комплекте с бабами, детьми и стариками… Но…