Запад Проклятых (ЛП) - Сент Кроу Никки - Страница 34

— Можно рассказать тебе секрет, Канзас? — Рук ведёт нас в фигуре, которую называет квадратом.

— Да, пожалуйста.

— Ты чудо, — выдыхает он.

Мои ноги перестают двигаться. Инстинкт заставляет Рука остановиться всего в двух шагах позади меня.

— Ты едва меня знаешь.

Он переплетает свои пальцы с моими и уводит с танцпола, заводя за ряд растений в горшках. Почти так, будто знает, что в этот миг мне нужно укрытие.

Каким-то образом он всегда знает, что мне нужно.

— Тебе надо перестать быть таким милым со мной.

— Почему? — на его лице ясно написано непонимание.

— Потому что… потому что мы… ты…

Предупреждение Генриетты ревёт у меня в голове.

— Есть кое-кто ещё, — выпаливаю я.

— Что ты имеешь в виду?

— Дома.

Живот начинает болеть.

— В Канзасе. Его зовут Эдвард.

Рук склоняет голову. Я ожидала, что он разозлится. В конце концов, я его поцеловала. Но клянусь, в уголке его рта вот-вот появится ухмылка.

— Какие у него права на тебя?

— Не уверена, что понимаю…?

— В Канзасе привязанность, с чего она начинается? Где заканчивается?

— О. Ну… сначала парень и девушка. С этого начинается обязательство. Потом помолвка. Потом брак.

— Значит, ты замужем за Эдвардом?

Музыка набирает темп, и толпа начинает приветственно кричать.

— Нет.

— Помолвлена?

— Технически нет, — отвожу взгляд, заламывая руки. — Он сделал мне предложение.

— И что ты сказала?

— Я ему не ответила, — я встречаюсь с ним глазами.

— Почему?

О боже. В ушах звенит.

Я знаю, почему не ответила, и знаю, почему не хочу отвечать Эдварду: потому что хочу сказать «нет» и до ужаса боюсь разбить ему сердце, но ещё больше боюсь того, что будет после.

Боюсь, что всегда буду одна и так и не смогу никого впустить.

— Я…

Рук обнимает меня за талию, притягивает к себе и целует.

Теперь в нём нет никакой нерешительности.

Его губы встречаются с моими ровно в тот миг, когда музыка достигает крещендо, и, клянусь, молния прожигает мои вены.

Мне жарко, и я вся словно электрическая.

Рук берёт всё в свои руки, разворачивает меня, прижимает к ближайшей стене.

Дыхание прерывисто срывается у меня в горле.

Его рука поднимается к моей шее сзади, пальцы крепко давят на затылок.

Он сразу полностью владеет ситуацией, а я становлюсь безвольной под его напором.

Из него вырывается стон, звук вибрирует у моих губ.

Трепет опускается от пупка ниже, между ног.

Я не могу дышать.

Я не хочу возвращаться домой к Эдварду.

Я хочу остаться здесь, с Руком.

Его пальцы запутываются в моих волосах, и несколько шпилек выпадают.

Я буду выглядеть растрёпанной. Я уже растрёпанная.

Чёрт, пусть я буду растрёпанной, горячей, мокрой и…

Внезапно он исчезает.

Тяжело дыша, я распахиваю глаза, но зрению нужно несколько секунд, чтобы снова сфокусироваться.

Губы Рука красные и припухшие, и, клянусь, между его ног заметна выпуклость.

Он поправляет пиджак, затем проводит рукой по волосам, приглаживая их назад.

— Если бы ты была моей, Канзас, — говорит он, — никто не остановил бы меня от того, чтобы забрать тебя себе.

Я покачиваюсь на ногах.

Он исчезает на секунду и возвращается со стулом.

— Сядь. Я принесу тебе выпить.

Я подчиняюсь.

Рук наклоняется и целует меня в щёку. Нежный поцелуй. Контраст к жару и безумию предыдущего.

— Я сейчас вернусь.

— Хорошо.

И он уходит.

Я сижу, обмякнув на стуле, ещё две песни.

Прохладный ветерок пробирается внутрь через открытые балконные двери и помогает приглушить жар, несущийся по моему телу.

Рук поцеловал меня.

Он поцеловал меня. После того как узнал об Эдварде.

О, Эдвард.

Я подаюсь вперёд и закрываю лицо руками.

Чем старше мы становились, тем ближе становились мы с Эдвардом, но в основном это был секс, — ничего существенного, ничего глубокого. Эдвард знает, что у меня бывают приступы паники. Знает, что я люблю маковые поля и предпочитаю тыквенный пирог яблочному. Знает, что я ненавижу печь хлеб, но люблю его есть.

Но он не знает, что иногда я лежу без сна по ночам и рыдаю из-за того, что потеряла.

Он не знает, что иногда чёрная дыра моего прошлого грозит поглотить меня целиком.

Я знаю, что любима. Мне повезло, что у меня есть Эм и Генри. Но сиротство невозможно подать красиво. Никакие гирлянды не способны прогнать эту тьму.

Глаза жжёт, когда я думаю о том, что должна буду сделать, вернувшись в Канзас.

Я выматываюсь от одной мысли об этом. Я просто хочу вернуться в гостиницу, сорвать с себя это платье и свернуться клубком рядом с Тото.

Я снова оглядываю толпу в поисках Рука, но нигде его не вижу.

Уже собираюсь отправиться на его поиски, когда резкий звук прорезает мелодию струнного квартета. Нарастание, затем спад, снова нарастание и снова спад.

Тревога.

Весь бальный зал замирает, а потом вдруг все вокруг начинают кричать и бежать к выходу.

Передо мной проносится женщина, сжимая юбку платья в руках.

— Простите! Что происходит?

— Тревога! — кричит она, не останавливаясь, и растворяется в обезумевшей толпе.

— Знаю, что это тревога, — бормочу я и ищу знакомое лицо. — Но что она значит?

Рука нигде не видно. Никого из членов совета я тоже не могу различить. Дариус и светоделы исчезли.

Остаться?

Пойти за толпой?

К двери несётся безумный поток людей, и все начинают нервничать, проталкиваясь наружу.

Может, снаружи будет проще найти Рука. По крайней мере, кажется, никто не хочет оставаться в бальном зале, значит, наверное, разумнее уйти.

Отступая назад, я выхожу через открытые садовые двери на балкон. Несколько служащих высыпают из служебной двери. Я следую за ними вниз по лестнице, которая ведёт в боковой сад.

— Что происходит? — спрашиваю, идя следом за двумя женщинами в длинных пальто баклажанового цвета.

Девушка слева оглядывается на меня через плечо, потом смотрит ещё раз.

— О! Это вы.

— Привет. Да, я Дороти. Я не знаю, что происходит, и не могу найти друзей.

— Если звучит тревога, — объясняет другая девушка, — это значит, что в город вот-вот войдёт кто-то, кто может представлять какую-то опасность.

— Обычно это означает, что кто-то просто пересекает границу по Дороге из Жёлтого Кирпича, а мы должны проявить осторожность: зайти в дома и запереть двери.

— Такое часто бывает?

Девушки переглядываются.

— Чаще, чем можно подумать, — говорит та, что слева.

— Удачи, — говорит другая, затем они исчезают за домом, оставив меня одну в саду.

Я оглядываюсь, пытаясь сориентироваться. Спереди доносится ужасная суматоха: люди высыпают из особняка и ищут свои кареты.

Наверное, мне тоже лучше идти туда, чтобы попытаться найти Рука или Ану. Мы довольно долго ехали сюда в карете, так что пешком возвращаться в «Красный Странник» не вариант.

Я иду по дорожке вокруг журчащего каменного фонтана. Прохладная вода распыляется в воздухе, увлажняя открытую кожу. Меня пробирает дрожь.

Я всё сильнее желаю возвращения в свою комнату в гостинице. Конечно, я хочу добраться до безопасного места, но там ещё и уютное лоскутное одеяло ждёт меня, Тото, камин и Рук…

При этой мысли в груди становится легко.

Я прохожу мимо высокой живой изгороди.

Шорох по другую сторону заставляет меня замедлиться.

Это был шаг по гравию?

В трёх метрах впереди в изгороди есть разрыв, где кованая арка ведёт дальше в сад.

Хотя особняк всё ещё сияет в ночи, как светильник из тыквы, эта часть сада тёмная. Я щурюсь, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь переплетение ветвей изгороди, но это невозможно.

Это могут быть ещё служащие, пытающиеся добраться домой.