Одержимый (ЛП) - Торн Ава - Страница 30

Он стоял за кафедрой в своей черной сутане, небрежно положив руки на аналой. Для паствы он выглядел в точности так же, как и всегда: их кроткий священник, их пастырь в эти темные времена. Но в поразительном золотистом свете из витражей собора я видела тлеющие угли, движущиеся в глубине его темных глаз. Его голос, когда он заговорил, был тем самым голосом, который годами направлял эту паству. Его глубокий тембр резонировал под сводами нефа.

— Дети мои, — начал он. — Сегодня мы поговорим об искушении. О том, как Дьявол действует не силой, а через соблазн.

Его глаза нашли мои через переполненную церковь, и я не отвела взгляда. Я не поддамся ни на какую игру, что бы он ни затеял. Больше нет.

— Ибо Дьявол знает, — продолжил он, ни на секунду не отрывая от меня взгляда, — что самое сладкое разложение приходит не от принуждения, а от капитуляции. То, что навязано силой, нужно удерживать силой. Но когда мы сами выбираем свое проклятие, когда мы умоляем о нем, Дьявол познает истинный экстаз.

Мои кулаки сжались, когда уголок его рта дернулся вверх. Теперь он насмехался надо мной, но я не…

Что-то коснулось моей лодыжки.

Я опустила глаза, но там ничего не было. Лишь тени, скопившиеся под скамьей, темные на фоне света собора.

— Вспомните, как змей искушал Еву. — Голос Генриха теперь звучал повсюду. — Не насилием или силой, а знанием. Обещанием стать чем-то… большим.

Еще одно прикосновение к лодыжке. Я вгляделась вниз, но не увидела ничего, кроме теней — обычных теней. Но затем они шевельнулись, змеевидные щупальца обвились вокруг моей икры под юбкой.

Я прикусила губу, чтобы не ахнуть.

Тени поползли выше, холодное давление на колено, затем на бедро. Мои руки вцепились в край скамьи так, что побелели костяшки. Я должна бежать, должна закричать. Что угодно, только не сидеть здесь и не позволять этому происходить.

Я попыталась встать, и фрау Вебер оглянулась на меня со строгим выражением лица. Слишком много вопросов — будет слишком много вопросов, если я уйду посреди проповеди. Он знал это.

Я снова села; нечестивые твари под моей юбкой обвились туже. Я не могла дышать, не могла пошевелиться. Я могла лишь смотреть, как губы Генриха формируют слова, которые, как я знала, предназначались только мне.

— И когда она откусила от этого яблока, — произнес он, понизив голос до едва слышного шепота, который каким-то образом разнесся по каждому уголку, — думаете, она пожалела об этом? Или же сок показался ей слаще, чем все, что мог предложить рай?

Тени протиснулись между моих бедер, и никакое сжатие ног не могло остановить их непрерывное движение вверх. Я прижала костяшки пальцев ко рту — само воплощение набожной прихожанки, — чтобы заглушить звук, пытавшийся вырваться наружу. Кожа на груди под вставкой лифа расцвела красным. Мое порочное тело отзывалось на это невозможное прикосновение.

Ибо я была порочна. Как иначе я могла объяснить, что эта темная магия имела надо мной такую власть, да еще и в Доме Божьем? Но когда за кафедрой стоял дьявол, оставалось ли это место вообще святой землей? Я заерзала, пытаясь отстраниться от давления, которое теперь играло с моим клитором легкими, как перышко, прикосновениями — более сводящими с ума, чем что-либо еще. Но Генрих не отрывал от меня взгляда, и я увидела, как он улыбнулся — едва заметно. Я не доставлю ему такого удовольствия. Я сердито уставилась на него, но его улыбка стала лишь шире.

— Дьявол хитер, — продолжил он. — Он знает, что плоть слаба. Что даже самых верных можно поставить на колени правильным… давлением.

Тени рванули вверх, и я согнулась пополам, падая на колени. Фрау Вебер снова повернулась, чтобы посмотреть на меня, в ее взгляде беспокойство смешалось с раздражением, но я отмахнулась от нее, прижав руку к животу, словно мне стало плохо. Вместо боли я чувствовала нечестивое, настойчивое давление, куда более всепоглощающее, чем когда-либо были его пальцы или язык. Тени пульсировали древним сердцебиением, проникая все глубже с каждым толчком.

— Он находит трещины в нашей добродетели. — Теперь сомнений не было: в голосе Генриха сквозило веселье. — Места, где мы уже сломлены, где уже жаждем. И там, в этой священной ране между желанием и долгом, он строит свой дом.

Ритм теней ускорился, и я почувствовала привкус железа там, где прокусила губу, чтобы хранить молчание. Я сжала бедра, пытаясь подавить то, что нарастало внутри меня, но тени лишь усилили хватку. Они знали мое тело лучше, чем я сама. Знали, где именно коснуться, насколько сильно надавить, когда наступать и когда отступать, пока я не задрожала на грани чего-то катастрофического.

Но, как и каждый раз до этого, я уступила ему. Мои бедра двигались в том же богохульном ритме. Я терлась о край скамьи, не сопротивляясь искушению, а умоляя о нем. Прямо как он и говорил. И, Боже помоги мне, я не хотела, чтобы он останавливался.

— И вот в чем заключается ужасающая правда, — провозгласил Генрих, его глаза сверлили мои. — Иногда мы не хотим быть спасенными, ибо падение слаще благодати. Иногда мы находим Бога не во свете, а в невыносимой тьме нашего собственного разрушения.

Он начал петь гимн призыва и отклика. Толпа повторяла за ним латинские слова, большинство не знали их значения, лишь чувствуя в них благоговение и мощь соборного органа. Но он учил меня хорошо, и я понимала каждый стих. Я чувствовала вибрацию музыки и то, как она отдавалась в моих дрожащих ногах.

Божество сокрытое,

Тебя я славлю,

Под тенями этими скрывшее свой лик,

Видишь, Господи,

Тебе я сердце оставляю,

Ибо пред Тобой оно в трепете молчит.¹

Господи, на Кого взираю здесь, под покровом,

Умоляю, ниспошли мне то, чего так жажду я:

Однажды узреть Тебя лицом к лицу во свете новом

И быть благословенной в славе Твоего бытия.²

Аминь.

Во тьме за закрытыми веками тени закончили то, что начали.

Я беззвучно разлетелась на части от наслаждения: зубы впились в губу, ногти вцепились в деревянную скамью с такой силой, чтобы оставить следы. Наслаждение обрушилось на меня волнами, святое и порочное одновременно. И сквозь все это я слышала голос Генриха, ведущего верующих в молитве, просящего Божьего благословения на эту паству, на этот город, на всех, кто искал свет.

Когда я открыла глаза, он сиял.

— Да помолимся, — сказал Генрих, и прихожане склонили головы.

Тени отступили так, словно их никогда и не было, оставив меня дрожать от внезапного отсутствия их прикосновений. Мои бедра тряслись, а сорочка прилипла к влажной от пота коже. Я выглядела именно так, кем и была — женщиной, которую вконец развратили прямо посреди воскресной мессы.

Когда прихожане подняли головы, взгляд Генриха нашел мой в последний раз. Он ухмыльнулся, торжествующе.

— Идите с миром, — пробормотал он своей пастве, — любить и служить Господу.

Но его глаза, устремленные на меня, говорили совершенно о другом.

Ты всегда знала.

Я ждала, пока собор опустеет, пока последние верующие Бамберга не закончат свою благочестивую светскую беседу с Генрихом. Я ждала, пока тяжелые двери не захлопнутся и мы снова не останемся одни, а затем пошла по центральному проходу к алтарю, где он стоял.

Он наблюдал за моим приближением с выражением терпеливого удовлетворения — кот, загнавший в угол нечто маленькое и напуганное. Но я не была напугана. Ужас выгорел во время этой нечестивой мессы, уступив место чему-то более горячему и опасному.

Ясности.

— Кто ты? — спросила я. Мой голос был твердым. Я гордилась этим.

— Ты знаешь, кто я. — Он не стал отрицать. — Думаю, ты уже какое-то время знаешь. Ты просто предпочитала не замечать.

— Демон.

— Какое уродливое слово. — Он спустился по ступеням алтаря, сокращая расстояние между нами. — Я предпочитаю считать себя освобожденным. Не скованным мелочными правилами, ограничивающими моих собратьев. Свободным любить там, где я захочу.