Одержимый (ЛП) - Торн Ава - Страница 29

Да, прошептало что-то сквозь гул. Да. Пусть горит. Пусть сгорит все дотла.

Жар прорвал мой паралич. Я вырвалась из шкафа, хватая ртом воздух, кашляя; слезы текли из глаз, пока дым заполнял маленький дом, бывший всем моим миром. Огонь теперь был повсюду.

Я побежала.

Дверь все еще болталась открытой с тех пор, как через нее выволокли мою мать. Я споткнулась о порог, мои босые ноги зашлепали по булыжникам, и я не оглядывалась. Позади себя я услышала, как рухнула крыша. Искры взмыли в темнеющее небо, и где-то закричала женщина — возможно, соседка, испугавшаяся, что разрушение пойдет дальше.

Лес расступился передо мной, мрачный, но гостеприимный, и я нырнула в темноту между деревьями.

Я бежала, пока легкие не запылали, а ноги не подкосились, пока не рухнула среди корней древнего дуба, не в силах больше сделать ни шагу. Жужжание стихло до низкого гула, теперь почти успокаивающего, как колыбельная. Я уткнулась лицом в мох и зарыдала — сильными, надрывными всхлипами, сотрясавшими все мое тело.

Тише.

Голос доносился отовсюду и ниоткуда. Это был не мамин голос, но в нем таилась та же нежность, то же тепло. Он окутал меня, словно невидимые руки.

Тише, малышка. Здесь ты в безопасности. Ничто не причинит тебе вреда в темноте.

Я должна была бы испугаться. Должна была снова бежать, должна была молиться, должна была делать что угодно, только не сворачиваться калачиком в объятиях этого невидимого присутствия. Но я была всего лишь ребенком, моей матери больше не было, и я только что сожгла единственный дом, который когда-либо знала.

Я сделала это.

Я не знала как. Но я сделала это, и какая-то часть меня — какая-то растущая, злая часть — хотела этого.

Не позволяй ненависти пустить корни.

Прости, мама. Прости.

Но корни оплели мое сердце, и они так никогда и не отпустили.

Моя грудь тяжело вздымалась по мере того, как воспоминания угасали. Рука Генриха все еще крепко сжимала мое предплечье.

Ты знала. Ты всегда знала. Это все твоя вина.

— Они забрали ее. Они забрали ее и сожгли из-за меня. Я молилась об этом, Генрих. Я молилась об этом, и Бог проклял меня!

Слова резали меня, вырываясь наружу. Я никогда не произносила их вслух. Ни Лайбхен, ни на исповеди, ни даже в самые темные ночные часы, когда вина тяжелым грузом ложилась на грудь и мешала дышать. Но теперь они вырвались, повисли в воздухе между нами, и я не могла взять их обратно.

— Я сказала викарию Фёрнеру. — Мой голос дрогнул. — На исповеди. Я сказала ему, что хотела бы, чтобы моя мать оставалась дома, что мне одиноко, когда она уходит по ночам. А через три дня шергены выломали нашу дверь. — Всхлип застрял у меня в горле. — Я сожгла наш дом, Генрих. Я не хотела, я не знала как, но огонь исходил от меня. И я так боялась — так боялась того, что могу натворить, если когда-нибудь позволю себе снова испытать эту ярость.

Хватка Генриха на моей руке ослабла. Его большой палец медленно очертил круг на моем рукаве, и когда он заговорил, его голос был тем самым мягким и терпеливым голосом, который я знала.

— Ты была ребенком, Катарина. Ребенком, доверившим не тому человеку секрет, который должен был быть священным. — Другая его рука поднялась, чтобы обхватить мой подбородок, поворачивая мое лицо к нему. — Фёрнер — тот, кто предал тебя. Церковь — та, кто убил твою мать. Ты несешь вину, которую никогда не должна была нести.

— Ты не понимаешь. — Я отстранилась, качая головой. — Огонь — я хотела этого. Если я позволю себе почувствовать это снова, если перестану быть осторожной…

— Осторожной. — Он произнес это слово, и резкость вернулась. — Ты была осторожна десять лет, и что это тебе дало? Жизнь в тени, где ты наказываешь себя за то, что хочешь большего. Твоя осмотрительность не защитила тебя, Катарина. Она лишь сделала тебя меньше.

— По крайней мере, я жива.

Его глаза искали мои.

— Я не хочу, чтобы ты выживала, я хочу, чтобы ты жила. Хочу, чтобы ты сияла так ярко, чтобы не осталось ни капли тьмы. Хочу, чтобы они все увидели тебя такой, какой вижу я — как первый рассвет, такой совершенной и прекрасной, что даже Бог не смог бы отвести взгляд.

У меня не было ответа. Он знал, что у меня нет ответа.

Выражение его лица еще больше смягчилось, и он стал в точности похож на того Генриха, которого я встретила впервые — нежный и искренний, священник, который по-настоящему заботился о душах, вверенных его попечению.

— Что, если бы тебе больше не нужно было бояться? — Его голос был тих. — Что, если бы я мог пообещать тебе, что никто больше никогда не причинит тебе боли?

Слова легли, как камни, брошенные в спокойную воду. Мне хотелось в них верить. Боже помоги мне, мне так сильно этого хотелось, что грудь ныла от этого желания. Но я знала, какую боль всегда приносят подобные желания.

— Ты не можешь этого обещать, — прошептала я. — Никто не может этого обещать.

— Ты мне не веришь? — спросил он. В его голосе слышалось ласковое раздражение, от которого, несмотря ни на что, под ребрами что-то затрепетало. — Что ж. В отличие от Всевышнего, я не требую веры без доказательств. Я могу показать тебе.

Он обнял меня за талию, притягивая к себе. И когда его дыхание скользнуло по моей шее, я возненавидела дрожь, пробежавшую по моей спине. Возненавидела то, как мое тело подалось к нему, даже когда разум кричал об опасности. То, что даже сейчас, даже зная, что что-то в корне неправильно, я все еще хотела, чтобы он был ближе. То, что я никогда не хотела, чтобы он меня отпускал.

— Завтра Епископ приказал всем явиться на мессу в собор. Там я заслужу твою веру, моя голубка.

Говоря это, его губы задели раковину моего уха, и от этого прикосновения жар разлился по телу, скапливаясь внизу живота.

— И тогда ты увидишь, что в этом мире есть и другие силы. Силы, которые на самом деле отвечают, когда их зовут.

Он отпустил меня и отступил на шаг, и лишившись его тепла, я поежилась в тусклом свете.

— До завтра, — пробормотал он и улыбнулся.

Это была улыбка Генриха. Но тени в углах комнаты, казалось, потянулись к нему, и я могла бы поклясться, что почувствовала, как они обвивают мои лодыжки.

Двери распахнулись. Внутрь ворвался свет — обычный, смертный свет — и тени исчезли.

В дверях стояла сестра Маргарета с мрачным лицом.

— Катарина, — тихо сказала она. — Вильгельма больше нет.

Я оглянулась на Генриха — теперь уже просто Генриха, священника, казавшегося таким же растерянным, как и я, — и бросилась прочь мимо сестры Маргареты без единого слова.

Но всю дорогу по коридору я чувствовала его взгляд на своей спине. Я слышала его голос в своей голове, и это звучало как куда более тяжкий грех, чем любой из тех, что я могла себе представить.

¹ Тертуллиан, «О женской одежде». Перевод 1885 г.

² Библия короля Якова, 1 Кор. 6:3

Глава 18

Катарина

Я не спала. Мои сны метались между хрупким лицом маленького Вильгельма и змеями, которые обвивались вокруг моего тела, сжимая так крепко, что я едва могла дышать. Их раздвоенные языки ласкали мою кожу, словно любовники, шепча: Больше никакой лжи, Катарина. Ты знала. Ты всегда знала.

Шепот не прекратился и тогда, когда я присоединилась к толпе, направляющейся в собор. Звонили колокола, и я чувствовала их раскаты глубоко в груди, пока искала себе место.

Я заняла свое обычное место ближе к задним рядам, в тени колонны, откуда могла наблюдать, оставаясь незамеченной. Скамьи медленно заполнялись купцами и их женами, теми, у кого было куда меньше достатка, и горсткой дворян в тонкой шерсти. Я видела прихожан нашего прихода, собравшихся, как и каждую неделю, чтобы послушать, как Генрих говорит о Божьей любви и милосердии.