Любить и быть любимой - Проуз Аманда - Страница 4

И мама поплевала ей на волосы, словно таким ничтожным количеством влаги можно было затушить потенциальное пламя. Это действие нисколько не помогло ни избавиться от вони, ни вернуть веру Меррин в мамины парикмахерские способности.

– Не переживай о чем? – спросила Руби, спускаясь из спальни. – Господи, что за вонь? Мерзость какая!

Она замахала обеими руками в сторону открытой задней двери, прогоняя запах. Меррин обменялась взглядом с мамой: Руби так накрасилась, что ее было почти не узнать. На месте симпатичной розовощекой девушки… Меррин, конечно, попыталась ничем не выдать свое впечатление, потому что знала, что сестренка старалась, но Руби выглядела то ли как персонаж в пантомиме, то ли как ребенок, дорвавшийся до маминой помады.

– Чего уставилась? – вызывающе спросила Руби в своей обычной манере, ощетинившись как ежик.

– Да так, – Меррин моргнула. – Кстати, если хочешь знать, что это за запах, так это мама сжигает мои волосы в тот самый день, когда мне нужно выглядеть на все сто, и как раз об этом я не должна переживать, что хорошо, поскольку, судя по ее вздохам и слезам, у меня есть куча других проблем, о которых я должна беспокоиться.

– Такая у меня работа: переживать, – сказала мама. – Ты моя самая маленькая девочка, и если не я, то кто?

– Муж? – ответила Руби и, стремительным движением выхватив кружку из рук сестры, отхлебнула остывающий чай, прежде чем Меррин успела открыть рот. – Поставлю чайник. – Руби направилась к раковине. Мама снова взялась за щипцы для завивки.

– Мерри, если хочешь, могу сделать тебе макияж, – предложила Руби.

– Нет!

– О господи, нет!

Меррин с мамой дружно рассмеялись над собственным единодушием.

– Не знаю, зачем я вообще стараюсь быть доброй, – пробормотала Руби.

Меррин чувствовала, что мама трясется в беззвучном смехе. О вспыльчивости Руби можно было слагать легенды. Ребенком она пересчитывала рождественские подарки, чтобы убедиться, что у нее столько же, сколько у сестры, и указательным пальцем измеряла количество сока в стакане, переживая, как бы ее не обделили. Однажды Меррин спросила у матери, почему ее сестра такая.

Хезер пожала плечами:

– Да, она склонна к театральности и, пожалуй, малость ревнует, хотя, видит бог, мы любим вас обеих одинаково! И никогда не забывай, что она любит тебя. Правда любит. Но она будто плохо отлаженный маятник – ее все раскачивает между любовью и ненавистью, поэтому она такая же вспыльчивая, как бабушка Эллен.

Но сегодня Меррин не задевали замечания Руби. Гораздо более разбалансированного маятника сестры Меррин волновал факт, что скоро у нее появится муж.

«Муж»… Такое взрослое слово, за которым кроется столько всего. «Замужняя». Она совершенно не волновалась, все ее мысли были заняты Дигби. «Миссис Мортимер»… Она против воли поморщилась, представив другую миссис Мортимер. Мама провела по волосам расческой. Меррин вздрогнула.

– И где вы с этим твоим Дигби собираетесь жить? – спросила Руби, которая в данный момент стирала в раковине колготки.

– В квартире над гаражом. – Меррин просияла при мысли о собственной гостиной и выложенной плиткой ванной комнате. – Но когда его родители уедут, мы переберемся в главный дом. И не называй моего будущего мужа «этот Дигби»!

– О, а если мама встретит тебя в большом доме, когда будет там прибираться, она должна будет сделать реверанс? А если их с папой пригласят на один из рождественских приемов? Она будет гостьей, но при этом должна будет разносить канапе на большом серебряном подносе?

Хезер много лет проработала у Мортимеров уборщицей, так что Меррин оказалась в странном привилегированном положении: она была наслышана о будущих свекре и свекрови из первых рук.

– Руби! – Хезер решила защитить свою работодательницу. – Прекрати сейчас же. Лоретта всегда была добра ко мне. Правда.

Руби расхохоталась.

– Господи, я просто шучу. Да, я не в восторге от миссис Мортимер, но должна признать, мне нравится старина Дигби. Он пообещал, что позовет меня пострелять по тарелкам, и, если мы сделаем ставки, я точно заработаю пару фунтов.

Меррин рассмеялась, понимая, что, вероятнее всего, так и будет. Она видела, как действует Руби за бильярдным столом в пабе, когда приезжали городские: «Ага, нужно ударять по шарам этой палкой? Оу, это кий?! И что нужно делать? Оу, загонять шары вот в эти малюсенькие кармашки по бокам?» Затем можно было наблюдать, как отдыхающие делают ставки, ну а потом Руби делала то, что умела прекрасно: впечатляющей серией шикарных ударов оставляла бильярдный стол без шаров.

– Мерри, а как ты будешь ее называть? Миссис Мортимер? Лоретта? Мама? – Руби вопросительно подняла бровь.

– Не говори чепухи! – предсказуемо резко оборвала Руби мама. – Меррин не будет называть ее мамой.

– Я еще не знаю. – Меррин хотела бы, чтобы эта женщина сама и ясно выразила предпочтения, но решила, что разные детали подобного рода они уладят после свадьбы. Наверняка мама Дигби скажет ей: «Дорогая, зови меня Лоретта…» – и, вероятно, обнимет, чтобы надлежащим образом ввести в лоно семьи.

Несмотря на то что миссис Мортимер неизменно была приветлива с ней, под ее пристальным взглядом Меррин чувствовала себя как на суде, особенно потому, что будущая свекровь частенько задавала, казалось бы, случайные вопросы. Например, однажды она спросила: «Меррин, что ты думаешь насчет частного образования?»

На что Меррин, запинаясь, ответила: «Я… В целом я не против, но мне кажется, все зависит от ребенка; некоторым детям оно подходит, а другим – нет, а мне просто хочется, чтобы мои были счастливы…»

– Детям… – повторила Лоретта с такой странной интонацией, что Меррин почувствовала, будто провалила какой-то тест. Если рядом был Дигби, миссис Мортимер довольно много обращалась к Меррин, но наедине с девушкой она в основном молчала. А Меррин не привыкла к тишине, поскольку в их доме всегда было шумно.

– Всем доброе утро! – В открытую заднюю дверь вошла ее лучшая подруга, до сих пор в пижаме и с бигуди на голове.

– Белла! – Меррин вскочила и побежала обниматься со своей второй подружкой невесты, которая тем временем свалила на пол в кучу дорожную сумку, дамскую сумочку и что-то, похожее на свадебные туфли. Для Беллы это было типично: она не придавала значения вещам; все были уверены, что сегодня она в первый раз наденет платье, потому что обычно она ходила в джинсах и старых футболках.

– Чем занята наша юная невеста? Спешит прочь на всех парусах или спешит в его объятия?

В его объятия…

– Ни то ни другое. Я просто торчу здесь, пока мама сжигает мои волосы!

– Она стонет все утро, – воскликнула Руби. Меррин бросила на подругу полный отчаяния взгляд, и Белла подмигнула ей, поскольку прекрасно научилась сохранять мир между двумя сестрами – ведь и Руби, и Меррин были ее лучшими подругами.

– Всего единственная тонюсенькая прядочка! Честное слово, никто и не заметит пару сожженных кончиков, – попыталась ее успокоить мама.

– Не знаю, не знаю, миссис К, Лоретта вполне способна; у нее на такое глаз наметан. «Как не любоваться на рассвете этим золотистым сиянием летнего солнца, восходящего над морем…» – подлила Белла масла в огонь.

Руби и Белла рассмеялись, но Меррин даже не улыбнулась. Обычно ее тоже веселила способность Беллы скопировать кого угодно, но Лоретта все-таки была мамой Дигби, и Меррин чувствовала, что по крайней мере не должна поощрять Беллу.

В доме начала разворачиваться бурная деятельность. Не то чтобы последние дни все сидели сложа руки: отец, как ему было велено, отмыл все окна в коттедже и почистил струей воды булыжники перед домом. Прибывшие подарки мама сложила в углу кухни в замысловатую композицию, и Меррин украдкой подглядывала из-за чайной кружки за сестрой, которая их перебрала, «взвешивая» каждый на ладони и пытаясь угадать их стоимость. Она даже встряхнула конверты возле уха, чтобы уловить характерное шуршание чека или банкноты. Меррин только посмеивалась. Ей вовсе не было дела до подарков и прочей мишуры, ей просто хотелось выйти замуж за Дигби. Меррин казалось, что прошла уже неделя или две с тех пор, как она видела его в последний раз: они договорились соблюсти традиции и не видеться накануне свадьбы. Поэтому позавчера они целовались будто в последний раз и, если честно, ей понравилась многообещающая страстность их объятий.