Любить и быть любимой - Проуз Аманда - Страница 3

Меррин решила провести этот день без суеты и нервов. Истинное счастье, пришедшее к ней с помолвкой, сделало ее уверенной и неспешной. Правда заключалась в том, что, несмотря на огромные ожидания, возлагаемые на этот, такой особенный для нее, день, он представлялся ей последним препятствием, которое они с Дигби, конечно, преодолеют. После всех твердых «ни за что», расспросов, крайне неодобрительных взглядов и вполне рациональных возражений от родителей с обеих сторон – «Вы еще только начинаете жить!», «Вы из совершенно разных миров» – разве трудно надеть самое шикарное платье в своей жизни и, взяв под руку отца, провальсировать к алтарю?

– Не переживай, ма. Я не собираюсь опаздывать.

Меррин потянулась за кружкой с горячим чаем, стоящей на «Рэйберне»[4]. Было неважно, чья она. Чай, как и бо́льшая часть вещей в этом тесном коттедже, был общим. «Господи! Вы отапливаете весь чертов Корнуолл!» – кричала ее бабушка, Эллен Келлоу, всякий раз, когда забегала к ним из соседнего коттеджа Келлоу номер два, стуча тростью по дверной коробке и толкая дверь широким бедром, чтобы та закрылась.

Завернувшись в банный халат, Меррин обняла ладонями кружку и устроилась за шатким сосновым столом, который, сколько она себя помнила, стоял на тряпичном ковре посреди комнаты. Ванная комната, откуда сейчас доносилось папино посвистывание, находилась в задней части коттеджа: когда-то она была снаружи, а ныне – внутри, благодаря пристройке, которую в шестидесятых годах соорудил дедушка Артур. Крутая деревянная лестница вела наверх, где располагались две спальни.

Порт-Чарльз постоянно менялся. Рестораны, бары, мелкие магазинчики, меняющие ассортимент от сезона к сезону, торговые палатки и солидные магазины с дорогими интерьерами и широко улыбающимися торговцами появлялись и исчезали вслед за сменой времен года. Чаще всего те самые торговцы, которые приезжали в рай, к концу лета – всего несколькими месяцами позднее – оставались без гроша и проклинали все на свете за то, что так вложились – и финансово, и эмоционально. Улыбки сменялись горькими слезами, когда им приходилось упаковывать вещи, а вместе с этим и свои мечты, и выставлять в окне большую табличку «Продается» в надежде привлечь другого мечтателя с дерзкими чаяниями и большим кошельком. А затем они швыряли ключ на стол риелтора и отчаливали обратно вглубь страны, туда, откуда так хотели сбежать. Меррин никак не могла взять в толк, как они могут оставить этот маленький островок рая на земле.

Мощеная дорожка у дома, широкий подоконник в спальне, которую Меррин делила с Руби, потускневшие латунные таблички на дверях, ржавые кованые ворота со скрипучими петлями, даже древний «Рэйберн» – все эти вещи приносили ее душе мир. В них было постоянство и неизменность, которые привязывали ее к этой земле столь же прочно, как если бы из ног проросли корни – вглубь до самого последнего куска олова. Многие вещи она помнила с самого детства, и ей нравилось знать, что по этим деревянным полам ступали ноги ее предков, а бабушкины кончики пальцев касались мягких вязаных пледов на подлокотниках кресел.

Ее ждала великолепная жизнь: ведь теперь она поселится в самом большом доме Порт-Чарльза, но Меррин опасалась говорить об этом вслух, помня о чувствах близких и переживая, что Руби будет насмешничать: «О, вот и ее высочество Меррин». Руби никогда не упускала возможности подразнить ее. Меррин собиралась навещать родных каждый день: она не мыслила свою жизнь без дружеской перепалки за чашечкой чая. Она представляла своих детей в этой самой комнате и снаружи дома – где вместо игровой площадки в ее распоряжении был целый пляж, а в качестве нянек – все, кто жил поблизости: и родственники, и просто соседи…

Но факт оставался фактом: она уже не могла дождаться, когда наконец поднимется в квартиру в построенном возле Старой ректории домике с гаражом на первом этаже; она надеялась, что там найдется местечко для ее любимого «Фольксвагена-Жука», окрещенного Верой Вильмой Браун.

Зимой родители Дигби жили в Бристоле, она была там только дважды. Ее отец отзывался о городе презрительно: «Меня туда не заманишь. Повсюду люди! Те самые городские, которые сводят нас с ума летом, – а там они везде и все время! Они не уезжают домой, потому что они и так дома! Дорогие рестораны, машин слишком много, и дышать нечем. Такое место, моя девочка, точно не для таких, как ты…» Но, к собственному удивлению, ей понравился Бристоль, с его шумом, плотным движением, магазинами, толпами на улицах и весьма оживленной гаванью, в которой было достаточно воды и лодок, чтобы почувствовать что-то родное, и Меррин даже не имела ничего против городских жителей и их кофеен. Она точно знала, что не станет возражать, если придется навещать Бристоль почаще, – несмотря на то что была слегка ошеломлена роскошью огромного и прекрасного особняка Мортимеров в Клифтоне[5], выстроенного в палладианском стиле – с высокими каменными колоннами и широкими лестницами.

Дигби и его отец управляли империей печенья, благодаря которой Мортимеры сделали свое состояние. Семья Меррин традиционно занималась рыболовством, а пять поколений Мортимеров пекли печенье. Но, в отличие от рыболовства, бизнес Мортимеров был более предсказуем и приносил гораздо больше прибыли, чем ловля и потрошение рыбы, ведь если улов был скудным, на столе у Келлоу было не то чтобы густо.

Пока Меррин вытирала влажные ноги сухой тряпкой, мама приобняла ее и поцеловала в макушку.

– Моя маленькая девочка выходит замуж! Честно говоря, до сих пор не могу в это поверить.

– Больше никаких слез, – скомандовала Меррин. Ей было непросто оттого, что мама так эмоционально реагировала на это событие, и еще ей хотелось, чтобы все сегодня выглядели на все сто, а опухшие веки и натертый нос не входили в число лучших образов Хезер Келлоу.

– Хорошо. – Хезер хлюпнула носом и покачала головой. – Я просто не могу поверить.

– Ты уже говорила. Уточни, ты не можешь поверить, что кто-то вообще хочет на мне жениться или что это произойдет сегодня?

Скорее первое – Меррин была самой обычной девушкой, а вот Дигби… он был невероятный. Мама собрала часть ее волос в узел, взяла щипцы для завивки, весомо подтолкнула ее затылок, и Меррин послушно наклонила голову, прижав подбородок к груди. У Хезер и ее дочерей было так заведено: с самого детства Меррин и Руби садились на каменный заборчик лицом к морю с полотенцем на плечах, а мама медленно и кропотливо подравнивала кончики их длинных волос, а однажды попыталась сделать им челку, и все в школьном автобусе смеялись и показывали на них пальцем. Меррин заплакала, а Руби разбила губу Джарвису Карди – главному зачинщику веселья.

Обычно Меррин заплетала свои густые длинные волосы в свободную косу, обвивающую голову и падающую через плечо. Но не сегодня. Было решено, что в день свадьбы у нее будут локоны. Дигби обожал ее волосы. Он любил пропускать их сквозь пальцы, любил, когда они рассыпались по его широкой груди, пока Меррин млела в его объятиях, глядя в огромное корнуольское небо, любуясь звездами, что усеивали чернильную ночь. В эти моменты Меррин была как никогда счастлива.

Мама отвлекла ее от воспоминаний.

– Я могу поверить, что кто-то хочет взять тебя замуж, конечно, могу, но тебе всего девятнадцать… ты же совсем малышка.

Ну вот опять…

– Мама, когда вы с папой поженились, тебе было восемнадцать. И ты была всего на год старше, чем я сейчас, когда ты родила Руби! А бабушка вышла замуж за дедушку Артура в двадцать два, и довольно скоро появился папа.

– Да-да, я знаю. Просто… раньше все было по-другому. Думаю…

Но мама не успела договорить, поскольку комнату заполнил запах паленых волос.

– Мама, ты сожгла мне волосы! – Меррин выдернула сожженные пряди из маминых рук и гневно уставилась на нее.

– Ну сгорела пара волосинок! У тебя густые волосы. Я спрячу подгоревшие прядки, никто и не заметит. Не переживай.