Ювелиръ. 1811 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 44

Жить допущениями мне статус не позволял.

Редуктор жестоко наказывает за русский «авось». Сжатый воздух должен поступать к клапану ровно и с выдержкой. Малейший скачок давления обеспечит разную начальную скорость пули для каждого последующего выстрела. Демонстрировать Фигнеру винтовку, меняющую свой характер после третьего нажатия? Нет уж, увольте.

Инспекция двух соседних кузен, ревизия складских запасов и разговоры с мастеровыми о ближайших поставках окончательно расставили точки над «и».

Добыть необходимую сырьевую базу прямо здесь и сейчас не представлялось невозможным. Перспективы Твери выглядели интереснее. Со временем там появятся иные запасы, другой жар печей, совершенно иной размах. Металл можно будет целенаправленно варить под конкретную задачу, навсегда забыв о молитвах слепому случаю ради приличной болванки. Впрочем, Тверь пока оставалась далеким будущим, часики же тикали прямо сейчас.

— Вот тебе и вся великая стратегия, — вполголоса произнес я, обращаясь к пыльному воздуху мастерской.

Подошедший мастеровой по моей указке притащил инвентарную книгу. Быстрая сверка записей с увиденным подтвердила неутешительные выводы.

Надо ехать в Москву. Стоило признать отсутствие нужного металла в Архангельском, как дальнейший алгоритм действий выстроился сам собой.

Спросить совета оказалось не у кого. Борис укатил в столицу по каким-то важным делам. Новость об отбытии князя принес этот неприятный дворецкий, которого держат тут для скармливания дезинформации.

— Его сиятельство изволили выехать еще утром.

Опираясь на трость, я изучал его лакейскую выправку и в очередной раз убеждался, что таким людям доверять опасно. Они служат собственной выгоде. Обсуждать с подобным кадром поставщиков я не собирался. Я взял с собой Ивана и сообщил дворецкому о том, что уеду по делам в Москву. К счастью, тот не задавал лишних вопросов.

Сборы заняли минимум времени. Зимний тракт был неприветлив. Конец января тут был холодным и ветреным. Холод по-хозяйски забирался под тулуп, проникал в кости и вымораживал любые мысли. Единственным желанием становилась кружка обжигающего кипятка на ближайшей станции.

Бесконечные русские версты понеслись в окне. Сидящий на облучке Иван хранил молчание, изредка придерживая лошадь и подозрительно вглядываясь в темнеющие перелески. Этот человек непрерывно осматривал пространство на предмет любой угрозы.

С каждой сменой лошадей цель поездки масштабировалась. Банальная закупка превращалась в охоту за самой возможностью реализовать проект. Ситуация бесила. Выдумать новую концепцию войны, стянуть в один узел князей, мастеров и будущих диверсантов — и намертво встать из-за отсутствия пары кусков правильного металла. Дьявол, как всегда, крылся в деталях.

На очередной станции пришлось выйти размять затекшие ноги. У крыльца двое местных купчиков громко обсуждали привезенный из города ящик с модным французским барахлом — флаконами, лентами и зеркальцами. Глядя на этих дельцов, я внезапно свернул на совершенно иную тропу.

Бренд «Саламандры» зашел бы здесь «на ура».

Местная публика обожает пускать пыль в глаза. Петербург давит изяществом, а первопрестольная размахом. Местные толстосумы и старые боярские фамилии перегрызут друг другу глотки за право обладать эксклюзивной вещицей от столичного мастера. Только дай повод.

Перспективы рисовались жирные. Вторая мастерская, стабильный денежный поток, полноценная коммерческая сеть между столицами.

Но ведь впереди 1812 год.

Сквозь глянцевые картинки с золотыми куполами проступал пепел. Пожар и брошенные дома. Город ляжет на алтарь войны.

Вернувшись в повозку, я махнул рукой Ване. Лошади рванули с места. Выгода от московского филиала очевидна. Но вкладывать ресурсы в город, обреченный стать гигантским костром?

В густых сумерках показались заставы. Впереди раскинулся богатый мегаполис своего времени, сулящий одновременно горы золота и грандиозные хлопоты. Поглаживая большим пальцем саламандру на набалдашнике трости, я задавал себе крайне циничный вопрос.

Стоит ли открывать «Саламандру» в Москве, если однажды она все равно сгорит?

Глава 19

В Москву мы въехали под колокольный шум. Звонили наперебой, с разной силой и спешкой. На крутых поворотах заливисто скрипели полозья, лошади густо дымились паром от крепкого мороза. Извозчики орали друг на друга. Между санями, возками и купеческими подводами бесконечно мелькали пешеходы: в шубах и цветастых платках, в овчинных тулупах, в праздничном и совсем простом одеянии.

Москва, одним словом. После долгого пути в голове сутками крутится заезженная пластинка: сталь, бронза, ствол, чертежи, где купить, у кого не нарваться на дрянь, на чем нельзя жадничать, где потеряешь время и в каком месте.

Еще немного, и мой мозг начнет работать быстрее в ущерб качеству.

На перекрестке пришлось натянуть вожжи. Откуда-то сбоку густо потянуло ладаном и теплым воском, а над улицей снова поплыл звон, бьющий прямо над макушкой. Людей вокруг выросшего справа храма толпилось много, хватало и нарядных. Женщины выступали степеннее, мужики оделись почище, даже ругань у саней стихла до полушепота, словно и сквернословию в такой день полагалось знать меру.

Видать праздник какой-то.

Конец января, трескучий мороз, народ у церквей, шум такой, что мертвого поднимет.

Не выпуская вожжей, Ваня перекрестился на купола скупым движением человека, который не делает из веры показушничества.

Этот простой жест меня немного смутил. Что-то я забегался как белка в колесе. Если не выдохну прямо сейчас, так и поеду по городу с натянутыми нервами, начав сыпаться на мелочах. А я слишком хорошо знал им цену.

— Стой, — бросил я.

Лошади послушно встали. Взявшись за ручку дверцы, я встретил вопросительный взгляд Ивана и ответил, пока не передумал:

— Не смотри так. Пойдем в храм, свечу поставить надо.

Я не знаю что мной движет в этот момент, но мне кажется, что я поступаю правильно. Это непонятное и иррациональное поведение. Оно у меня появлялось очень редко, я при этом всегда прислушивался к подобным чувствам.

Спрыгнув в хрусткий снег и опираясь на трость с набалдашником-саламандрой, я поймал себя на мысли, что давно следовало зайти в церковь просто так, без повода. В Петербурге приходилось выживать. Потом завертелось: «Саламандра», заказы, Элен, Коленкур, Фигнер, винтовка, долгая дорога. Все время казалось неким черновиком перед моментом, когда можно будет наконец остановиться. Это спасительное «потом», как водится, растянулось.

На скользкой паперти народ струился пахнущим овчиной и свечным воском потоком. Поднявшись по ступеням, я толкнул тяжелую дверь.

Служба шла к концу, с мороза церковь всегда обдает лицо какой-то густотой. Копоть, ладан, мокрые от растаявшего снега полы, старое дерево сливаются в какую-то особую атмосферу. Дав глазам привыкнуть к полумраку, я приобрел свечу у свечницы и осторожно пошел вперед, лавируя в толпе.

Мелькали лица и платки. Шепот смешивался с потрескиванием фитилей, голос священника тонул в ответах хора. У клироса изо всех сил тянул ноту вихрястый мальчишка, стараясь не отставать от взрослых. Прижавшись к стене, стоял грузный бородатый старик с предельно сосредоточенным лицом, будто отчитывался наверх по всей строгости.

Поставив свечу и перекрестившись, я отступил к колонне, в полутень.

Под мерцающим золотом и падающим из узких окон зимним светом, натянутая струна внутри наконец-то ослабла и напряжение ушло. Да, я и в прошлой жизни был не особо верующим, скорее прагматиком, надеющийся на то, что все же существуют высшие силы. Но в церковь под конец жизни стал наведываться чуть чаще, хотя бы раз в пару месяцев.

Вряд ли я внезапно очистился от мирского. Мысли о металле и грядущей бойне никуда не делись. Они просто перестали грызть череп изнутри, послушно разойдясь по полкам. Ствол лег к стволу, чертежи — к чертежам, а то, на что пока не было ответа, задвинулось в дальний угол.