Выжить у лорда – полдела. Соблазнить его – вот план (СИ) - Ноктурн Элис - Страница 12

А потом из бокового тоннеля, о существовании которого знали лишь немногие, с лязгом и визгом высыпала банда гоблинов во главе с Зубастиком. Они мгновенно окружили моих родителей, приставив к ним заточенные обсидиановые копья.

— Стоять! Не шевелиться! — просипел Зубастик, наставляя свой клинок прямо на горло отцу.

Луч из амулета дрогнул и погас. Отец в ужасе выронил камень. Он с глухим стуком покатился по полу.

Морван медленно выпрямился. Гримаса боли исчезла с его лица, сменившись… холодной, безжалостной ясностью. Он посмотрел на меня. И в его глазах, наконец, появилось нечто понятное. Не тепло ещё. Но признание. Признание хода.

— Что… что это? — запищала мать, пытаясь вырваться, но гоблин тыкнул ей в бок, и она замерла.

— Это, мама, — сказала я, поднимая с пола тёплый, ещё пульсирующий амулет, — называется контрой. Или, на деловом языке — встречным предложением.

Я сжала камень в кулаке и повернулась к Морвану. Теперь мы смотрели на них вместе — Повелитель Теней и та, кто только что доказала, что может быть не просто проблемой, а союзником. Или даже чем-то большим.

Но отец, бледный, дрожащий, вытаращил глаза не на нас, а на что-то позади Морвана, на сам Кристалл. Его губы беззвучно зашевелились.

— Смотри… — выдавил он. — Оно… оно отвечает.

Все, включая Морвана, повернули головы к Сердцу Тени.

И замерли.

Поверхность тёмного кристалла, куда чуть не ударил луч амулета, теперь не была гладкой. На ней, будто морозный узор на стекле, проступали тончайшие, светящиеся синим трещинки. И из глубины доносился едва уловимый, нарастающий звон — будто гигантское хрустальное сердце дало первую трещину.

Глава 10 Коронация Грибной Королевы

Глава 10 Коронация Грибной Королевы

Тишина, наступившая после слова отца, была оглушительной. Даже гоблины замерли, уставившись на гигантский кристалл, от которого теперь исходил тонкий, леденящий душу звон — звук бьющегося хрустального сердца. Светящиеся трещины пульсировали, как синие вены под кожей, и с каждой пульсацией Морван вздрагивал, будто его били током. Его лицо стало мертвенно-бледным, на лбу выступил холодный пот.

Амулет в моей руке, казалось, ожил. Он не просто светился — он тянул. Высасывал тепло из моей ладони и, как насос, перекачивал его в виде этого губительного луча, который теперь, даже не направленный, вибрировал в воздухе, соединяя камень с трещинами на кристалле. Это был не активный процесс — это было инерционное падение в пропасть. Активация запущена, и её было не остановить.

— Он… он разрушается! — завопил отец, вырвавшись из оцепенения гоблинов и указывая дрожащим пальцем. — Ты видишь⁈ Мы всё равно победили! Сила уйдёт, и он…

Зубастик грубо всадил ему дубинку в бок, заставив захрипеть. Но ущерб был нанесён. Хаос, который я пыталась сдержать, вырвался на волю. Мать, увидев шанс, с визгом бросилась под ноги гоблинам, пытаясь вырваться из круга. Гоблины, обозлённые и напуганные странным магическим явлением, загалдели, начали толкаться. Охрана дрогнула.

А Морван падал на колени. Не от слабости — от боли. Его тени, обычно такие послушные, забились вокруг него, как раненные птицы, и начали меркнуть. Воздух в пещере стал разреженным, трудно дышащим. Сердце Тени корчилось в муках, и вместе с ним корчилось всё его царство.

Я сжала амулет так, что острые грани впились в ладонь. Мысль пронеслась со скоростью молнии: Остановить артефакт можно только чистой, неискажённой магией жизни.

Не контратакой света против света. Не силой тени. Чем-то третьим. Тем, что я принесла сюда с собой, сама того не зная.

Я посмотрела на него. На его согбенную фигуру, на лицо, искажённое не физической, а экзистенциальной болью — болью разрушения самого себя. И я поняла. Я поняла, что ненавидела не его холодность последних дней. Я боялась потерять то, что едва успела обрести. Этот саркастичный, уставший, бесконечно одинокий владыка, который пил грибной отвар, терпел мои бизнес-планы и учил меня видеть красоту в тени. Я поняла, что люблю этот странный подземный мир с его светящимися грибами и шепчущими призраками. И что люблю его. Не Повелителя. Морвана.

Не думая, отбросив амулет прочь (он откатился и продолжал зловеще пульсировать), я бросилась к нему.

— Лилия, нет! — крикнул кто-то. Возможно, Зубастик. Но его голос утонул в нарастающем гуле.

Я упала на колени перед Морваном, взяла его лицо в свои окровавленные ладони. Его кожа была холодной, как мрамор.

— Смотри на меня, — приказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем когда-либо. — Смотри.

Его веки дрогнули. Глаза, полные от боли, сфокусировались на мне. В них не было понимания, только вопрос.

И я поцеловала его. Не как в горячем источнике — со страстью и яростью. Не как в Зале — с радостью и удивлением. Я поцеловала его, вкладывая в это прикосновение губ всё. Всю свою волю к жизни, которую не сломили ни родители, ни предрассудки деревни. Весь свет своего упрямства, своей предприимчивости, своей веры в лучшее. Всю любовь к стенам, к тихому шёпоту призраков, к его усталым глазам и саркастичной улыбке.

Я не знала, что делаю. Я просто отдавала.

И случилось чудо.

Сначала я почувствовала, как его губы под моими, холодные и безжизненные, дрогнули. Потом ответили. Слабо, неуверенно. А потом из глубины его существа, через этот поцелуй, хлынула обратная волна. Не тьма. Не холод. Нечто другое. Древняя, глубокая, неистовая сила. Та самая, что вращала звёзды в подземном небе и выращивала кристаллы в недрах земли. Но теперь она была смешана с чем-то новым, чужим и желанным — с моим светом, с моей жизнью, с моей человечностью.

Наша общая энергия, сплетённая в поцелуе, вырвалась наружу. Не взрывом, а волной. Тёплой, золотисто-синей, как рассвет над морем. Она пошла кругами от нас, как от брошенного в воду камня.

Волна накрыла амулет. Его назойливое, болезненное свечение дрогнуло, померкло и с щелчком погасло, превратившись обратно в простой серый камень с каплей моей крови.

Волна достигла кристалла. Светящиеся синие трещины на его поверхности встретили тёплый свет и… начали затягиваться. Не исчезать, а превращаться в тончайшую паутину золотых и лазурных прожилок, будто драгоценные руды в толще тёмного алмаза. Звон треснувшего сердца сменился низким, умиротворённым гудением — звуком гармонии, восстановленного баланса.

Волна прокатилась по всей пещере, заставив гоблинов ахнуть и присесть, а моих родителей, которых как раз пытались скрутить, ослепить на мгновение. Она наполнила воздух не грибным или каменным запахом, а ароматом первой весенней грозы, озона и влажной земли.

Поцелуй закончился сам собой, когда сила иссякла. Мы разомкнули губы, но остались лоб в лоб, тяжело дыша, разделяя одно и то же воздушное пространство. Его руки сжимали мои бёдра, мои — всё ещё держали его лицо.

Я открыла глаза. Его лицо было в сантиметрах от моего. Бледность ушла, сменилась лёгким румянцем. А в глазах… О, боги. В его тёмных, бездонных глазах бушевал целый мир. Там были и потрясение, и благодарность, и сожаление о днях недоверия, и что-то такое тёплое, яркое и неуместное для Повелителя Теней, что у меня перехватило дыхание. Он всё понял. Без слов. Он видел в моей душе всё, что я вложила в тот поцелуй.

Гул стих. В пещере воцарилась новая тишина — не мертвая, а живая, насыщенная, как тишина после грозы.

Медленно, не отпуская меня, он поднялся на ноги и помог встать мне. Его сила вернулась, но чувствовалась иначе — более… цельной. Уравновешенной. Он повернулся к моим родителям, которых гоблины теперь крепко держали. Его взгляд был не гневным, а… скучающим. Как будто они были не опасными предателями, а надоедливыми насекомыми.

— Ваш план, — произнёс он спокойно, — провалился. Ваш ключ сломан. Ваша дочь только что спасла то, что вы хотели уничтожить, ценой своей собственной сущности, слившейся с моей.

Отец что-то пробормотал, мать рыдала, но теперь уже по-настоящему, от страха и краха всех надежд.