Она была... Я все равно любил! - Крылов Никита - Страница 2

Вовчик был самым обыкновенным парнем — таким, какого в любом дворе или классе называют парнем-рубахой. Но к нему прилипло и другое прозвище: Вовка-Сын Рыбака. Оно родилось не только из-за его небогатого вида, но и из-за редкого, почти ремесленного таланта вязать крепкие, безупречные узлы, которые бы могли выдержать почти любой шторм или даже тайфун . И прозвище это жило в нём почти как вторая кожа. Его отец и правда был именитым рыбаком: человеком, чьи руки знали тяжесть сетей, холод воды и упругую силу ветра .Иногда он приходил к нам в школу и рассказывал истории о своих морских и речных приключениях — простым голосом, но так, что даже самые шумные ребята ненадолго затихали и смотря на него завороженным взглядом - слушали. К тому же мой дед и он когда-то были знакомы, а в молодости, как водится у людей одной эпохи, успели стать лучшими друзьями.

И вот наконец на столе появилось долгожданное угощение.

Запах блинчиков, тёплый и маслянистый, мягко разлился по комнате, смешавшись с прохладой, принесённой с улицы. За окнами сгущался вечер, а внутри кафе было уютно и тесно, как бывает только в местах, где люди согреваются не только чаем, но и голосами друг друга.

— Угощайтесь, кушайте на здоровье, мне для друзей…ничего не жалко, — с показной щедростью объявил Арсений.

Вовчик, уже успевший основательно взяться за еду, довольно кивнул, не прерывая своего занятия:

— Вполне сносные блинцы(жуя).Неплохие блинцы.

— Смотри… слюной не подавись, — усмехнулся Арсений.

Вова прищурился, и его и без того узкие глаза стали ещё уже, почти исчезнув в едва заметных щёлках. Алина, заметив это, сразу смягчила ситуацию — она была из тех людей, кто умеет гасить чужую колкость одним лёгким движением - всего за пару слов.

— Сеня, ну зачем ты так? Вова же такой хороший, — сказала она и, улыбнувшись, взяла Вовчика за щёку, слегка потянув её, как будто он был младшим братом, а не товарищем.

— Ой да ладно. Я же ничего такого не сказал, — отмахнулся Арсений.

— Пора собираться, а то на литературу опоздаем, — напомнил я.

Друзья начали подниматься из-за стола, и в этот короткий, суетливый миг Арсений снова не упустил случая поиграть на публику: то касался Алины за плечо, то помогал ей надеть куртку, то бросал в её сторону слишком уж внимательные взгляды. Я тогда ещё многого не понимал — возраст, мысли и сама жизнь были пока устроены просто, без тех сложных переплетений, которые приходят позже. Меня больше занимали экзамены, оценки и тревожная, упрямая мысль о том, как важно однажды поступить в приличный вуз.

— Антон, догоняй, — позвала Алина.

Я выбежал из придорожного кафе вместе с друзьями и снова оказался в школьном мире, где всё было знакомо до последней детали. Нас ждал урок у Валентины Ивановны — строгой, холодной, но справедливой женщины, которая умела ругать так, будто выносила приговор, и при этом оставалась человеком, способным заметить чужую ошибку быстрее, чем ты заметишь ее сам. Она неизменно находила, за что пожурить нас, даже если пробел в знаниях был пустяковым, почти незаметным. Впрочем, иногда казалось, что эти пробелы были её собственным творением.

Наша школа была маленькой: всего два этажа, столовая и спортзал. У входа сидел Ефим Семёнович — постоянный охранник, которого все знали в лицо. Он нередко появлялся на работе слегка нетрезвым, но человеком был по-настоящему добрым. В нём удивительным образом сочетались усталость, мягкость и простая человеческая щедрость. Он никогда не хамил, мог поддержать советом и даже помогал младшим ребятам с домашней работой . Каждый раз, проходя мимо него, я думал, что миру отчаянно не хватает именно таких людей — не громких, не правильных, а тёплых - тех, кто может согреть заботой и протянуть руку помощи в самый напряженный и необходимый момент.

В столовой всё было бедно и скупо. Есть там было почти нечего, поэтому большинство учеников предпочитали ходить обедать в кафе, где можно было хоть ненадолго вырваться из школьной серости. За прилавком всегда стояла тётя Оля — грубая, неприветливая, с лицом человека, которому весь мир задолжал. А рядом, как её продолжение и, пожалуй, ещё более вредная версия, стояла дочь Светлана. Старшеклассники любили строить ей глазки: внешность у неё была почти ангельская — небесно-голубые глаза, светлые волосы, стройная фигура, и в движениях было что-то лёгкое, почти воздушное, словно у неё и вправду за спиной прятались крылья. Но внешность, как это часто бывает, обманывала. Светлана была куда грубее и настырнее собственной матери, и услышать от неё оскорбление считалось почти ежедневной обыденностью.

В коридоре, чуть в стороне, стоял старый кофейный автомат — пыльный, безмолвный, сломанный уже много лет назад. Он так и остался в углу, как забытая декорация из прежней жизни, терпеливо ожидая какого-нибудь усатого мастера, который однажды решит его починить.

Спортзал у нас был совсем мал. В нём даже ходить было неудобно, не то что заниматься спортом. Но именно там проходили уроки физкультуры, и потому дети неизбежно теснились, задевали друг друга локтями, смеялись, неловко перебрасывали мяч, словно само пространство сопротивлялось их движениям. Совсем другое дело — весна. Когда на улице тепло, школа будто выдыхает: можно играть в футбол, волейбол, просто бегать по двору, и от этого даже самые уставшие ребята становятся немного счастливее.

По пути к нашему кабинету тянулась широкая чёрная винтовая лестница. Она вела на второй этаж, и с каждым поворотом всё сильнее напоминала серпантин — не горный, а какой-то школьно-архитектурный, строгий и одновременно красивый. Сенька всякий раз задирал нос, подпрыгивал и твердил, что такие строения давно вышли из моды и безнадёжно устарели. Я же был с ним категорически не согласен и всегда отвечал одно и то же: всё новое — это хорошо забытое старое.

На втором этаже стояли книжные полки, тумбы и бархатные кресла. Там же находился мягкий кожаный диванчик, на котором Вовчик любил отдыхать с закрытыми глазами. Учителя, разумеется, не упускали случая подтрунить над этим его привычным полусном.

Наш кабинет был украшен фотографиями природы. Валентина Ивановна любила тишину лесов, прозрачный воздух и широкие открытые пространства. Наверное, там, среди деревьев и ветра, она чувствовала себя действительно живой и отдохнувшей, потому что школьная рутина выматывает не только учеников, но и учителей.

Урок пролетел незаметно. Арсений, как обычно, тянул руку, отвечал на всё подряд и старательно изображал эрудированность, а Вова всё бормотал себе под нос что-то невнятное. Я так и подумал: всё как всегда. И день прошёл именно так и никак иначе — урок за уроком, без особых чудес, в привычном ритме пустой школьной жизни.

Когда мы стали собираться домой, я понял, что оставил в кафе свою меховую шапку, а погода на улице окончательно испортилась.

— Эх… нужно вернуться в кафе. Я там оставил свою шапку. Ребят, не хотите сходить со мной? — спросил я, грустно глядя в пол.

— А зачем ты её там снимал? — удивился Вовчик.

— Мне срочно надо домой. Меня ждёт отец! — сказал Арсений и, гордо развернувшись, вышел из раздевалки.