"Фантастика 2026-101". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Конторщиков Виталий - Страница 1168

Мы провозились с ней до сентября. Мы поняли, что нужны два разных усовершенствования. Первое — стабилизатор сброса, маленький деревянный «крылышко» спереди торпеды, которое, отламываясь при ударе об воду, переориентировало её ось. Второе — более жёсткое крепление маховика гирокомпаса в боевой части. Ну и третье — высота сброса. Не двадцать пять, как мы пробовали поначалу, а именно от восемнадцати до двадцати двух. Меньше — отскок, больше — перелом стабилизатора при ударе о воду.

К ноябрю девятьсот третьего мы делали семь удачных сбросов из десяти. И тогда я подписал заказ на серию — двенадцать машин на Волковом авиазаводе, плюс двенадцать торпед серии «Г» на Лесснеровском заводе, специально доработанной воздушной модификации, с усиленным корпусом боевой части. Всё это на средства консорциума «Новая Россия». Витте подписывал сметы красным цветом — это значило «согласовано, но без энтузиазма». Я их все равно проводил.

Это лето я не люблю вспоминать. У Лизы кончился траур.

По русским обычаям, светский траур по супругу длится год; полный траур — полтора. Елизавета Федоровна ушла у религию, начала ездить в паломничества… И ее траур продлился несколько лет.

Я приехал к ней в августе, в Царское село. Лиза вошла в простом тёмно-сером платье, без всяких регалий, без украшений, с иконкой Спасителя на груди.

— Граф, — сказала она. — Я знала, что вы приедете. Я даже знала, зачем.

Я стоял у окна. Сквозь него вползала предгрозовая духота.

— Лиза, — сказал я. — Я приехал просить вашей руки. Я так больше не могу жить!

Она опустила глаза. Но не в смущении — а так, как опускают взгляд монахи перед иконой, чтобы лишний раз не отвлекаться от того, что внутри.

— Граф, — сказала она спокойно, — Ничего не получится.

Я молчал.

— На вас грех убийства, — продолжила она. — Я знаю, вы скажете, что это был бой, что Сергей сам выбрал свою судьбу. Я всё это слышала. Я всё это понимаю. Я даже, кажется, простила вас — насколько я вообще способна простить. Но — выйти замуж за человека, на котором лежит этот смертный грех… Я не могу, граф. Я бы просто не смогла молиться рядом с вами. Я бы помешала и себе, и вам.

— Лиза… — начал я, и осёкся, потому что говорить было не нужно.

— Я уже выбрала — с кем мне быть., — сказала она тише. — С Тем, Кто введет меня в жизнь вечную…

Тогда я сделал то, чего раньше никогда не делал. Я подошёл, опустился на одно колено, взял её руку — она не отняла, — поднёс к своему лбу. Не к губам, нет. Ко лбу. Подержал секунд пять. Потом встал.

— Помолитесь обо мне, — сказал я.

— Я о вас молюсь, граф. Каждый вечер.

Я ушёл в работу. Это, в общем, единственное, что человек может сделать в такой ситуации, — уйти в работу. Партия имени Первого февраля — это её рождение, лето и осень девятьсот второго. Создавали мы её спешно, сразу после того, как я лично понял, что Сенат без партий — это оркестр без нот: каждый играет своё, никакой музыки. Мы собрали всех умеренных конституционалистов: Витте, Кони, профессуру, инженеров, промышленников, часть земцев, часть военных. Программа — конституционная монархия, всеобщее, но цензовое, избирательное право, отмена выкупных платежей, всеобщее бесплатное начальное образование, переселенческая программа.

Параллельно — заводы. Их было полдюжины, если считать главные. Автомобильный «Русмобиль» в Колпино — выпускает первые серийные в России легковые автомобили под маркой «Волга» и грузовые «Витязь». Моторный — в Москве, Лефортово, выпускает звезду Жуковского, авиационный — Волковский, под Питером, тот самый, где собирают «Аист-1», — сегодняшнюю мою машину. Оптико-механический — в Туле, выпускает дальномеры и прицелы для флота и авиации. Радио-телеграфный — в Кронштадте, в сотрудничестве со Степаном Поповым, выпускает «искровики» для кораблей и наземных станций (в этом году впервые поставили «искровик» на самолёт). Пироксилиновый — на Урале, Чусовой, выпускает взрывчатку для торпед и снарядов. Шесть заводов — это «Новая Россия», частный консорциум с государственным участием.

К декабрю девятьсот третьего стало совсем горячо. Англичане щедро финансировали Японию — кредиты под четыре с половиной процента, неслыханная щедрость. С верфей Виккерса и Армстронга в Японию ушли два новых броненосца — «Касуга» и «Ниссин», итальянской постройки, перекупленные в последний момент. Японцы строили флот — мы строили торпедоносцы. Японцы строили армию — мы строили линию фортов от Шаньхайгуаня до Лахасусу.

К зиме девятьсот четвёртого стало ясно, что войны не миновать. Англо-японский договор, подписанный в январе, прямо называл Россию противником. Берлин, изначально нам сочувствовавший, вдруг тоже начал двусмысленно молчать. Париж — да, Париж, в результате очень тонкой дипломатической работы, обещал нейтралитет, благосклонный к нам.

Я держал «Микасу» точно по носу. Он рос на лобовом стекле, как раздувающийся шар. Я уже видел его антенну, его боевые марсы, его развевающийся на гафеле японский флаг, его офицеров в белом на верхнем мостике — крошечные белые точки, повёрнутые лицами в нашу сторону. Они нас, конечно, видели. Они, видимо, наконец, поняли — что-то непонятное приближается. Но что они могли сделать? Орудия главного калибра не наводятся в небо. Их девятидюймовки тоже. Их пятидюймовки противоминного калибра — да, могли бы попробовать, но это все требовало предварительных учений. А никто к такому не готовился.

Восемьдесят метров. Шестьдесят. Сорок.

— Ровный курс, ровный, ровный… — забормотал я себе под нос, как заклинание. — Рудов, готов?

— Готов!

Двадцать пять метров. Двадцать.

Дистанция до «Микасы» — около семисот пятидесяти метров. Я на глиссаде, скорость сто двадцать восемь, высота восемнадцать.

Идеально.

— Начинаю отсчёт. Девять. Восемь.

Я облизал губы.

— Семь. Шесть. Пять.

Я держал штурвал двумя руками. Машина шла как по струне.

— Четыре. Три.

«Микаса» — огромный, сейчас он закрыл собой полнеба, серый, грозный, обречённый.

— Два. Один. Сброс!

Штурман рванул рычаг. Я почувствовал, как машина прыгнула на пол-метра вверх — освобождённая от торпеды. Я тут же дал газ и потянул штурвал на себя — уходить, уходить, уходить, выше и в сторону.

— Есть выход! Вижу след!

Я бросил взгляд через левое плечо. Белая полоса от воздушного следа торпеды резала тёмную утреннюю воду. Прямая, ровная, идущая точно куда нужно, точно в борт. Я заметил, как на «Микасе» вдруг забегали белые точки — поняли.

Удар был страшный. Вода рядом с бортом «Микасы» вспучилась гигантским белым колоколом — будто море вдохнуло. Колокол этот рос, рос, рос, и поднялся выше первой трубы, выше мостика, до самой клотиковой антенны. Только потом, уже в кабине, до меня дошёл низкий, утробный, непохожий ни на что грохот — будто кто-то уронил наковальню в железный колодец. И тут же еще один, более мощный взрыв. Из носового погреба поднялся гигантский сноп пламени — сдетонировали снаряды главного калибра. Палуба бака превратилась в гейзер пылающего металла.

«Микаса» оседал носом с креном направо.

Я заложил левый вираж. Ушёл вверх, на трист пятьдесят метров. Услышал в трубке трещащий, торжествующий голос ведомого — пилота Корсакова:

— Атакую «Асахи»!

Я обернулся. Корсаков шёл за мной, с уступом, чуть выше. Его «Аист» нырнул, выровнялся на двадцати метрах. Я видел, как у него под брюхом мелькнула продолговатая тень, отделилась от фюзеляжа — мелькнула серебристым отблеском в утреннем солнце — и ушла вниз. Через две секунды — высокий тонкий всплеск у правого борта «Асахи». «Асахи» затрясся, вздрогнул, осел носом — но не так катастрофически, как «Микаса».

Бубнов на третьей машине зашёл на «Фудзи». Ему повезло меньше — торпеда после сброса повернула чуть-чуть влево, и попала не в борт, а в скулу. Боевая часть сработала, но «Фудзи», старшая лошадь, успела повернуться к удару носом, и взрывом ему оторвало форштевень и носовое орудие — но это было по нему как пулей по слону.