"Фантастика 2026-101". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Конторщиков Виталий - Страница 1163

Он развёл руками — не пафосно, по-крестьянски.

— У нас впереди очень много работы, господа. Очень много. Я не льщу никому и не льщу себе. Россия больна. Деревня в долгах, неграмотна. Города — в нищете и в кабаках. Школы — на одного из десяти. Больницы — на одну на уезд. Война — с Китаем, вон она, на пороге. Нотами обмениваемся, да дипломатов отзываем. У нас вся страна — как мужик, который после пожара сел на пепелище и не знает, с какого угла начинать заново строиться. Вот мы ему и должны помочь.

— Поэтому, — он снова положил руки на трибуну, — я обращаюсь к вам со словами, которые в моей старой деревне говорят, когда выходят на сенокос: «Засучим рукава, господа». Засучим рукава. И возьмёмся за работу.

— Я всё, господа. Спасибо.

Поклонился — низко, в пояс, по-крестьянски. И медленно пошёл обратно на своё место.

И вот тогда зал поднялся.

Хлопали стоя, негромко, не аплодисментами в зале театра, а тем тяжёлым, сосредоточенным хлопаньем, какое бывает в церкви после проповеди, тронувшей за самое дно.

Толстой шёл по ступеням амфитеатра наверх — медленно, не оглядываясь, не благодаря, не кланяясь. Как будто хотел поскорее убраться с этой трибуны и забыть, что он был на ней.

Глава 24

Вечером того же дня мы сидели в кабинете Витте на Мойке.

Втроём — Витте, Зуев, я. Графин с коньяком. Сигары. Пара бокалов. Часы на каминной полке тикали мерно.

— Ну-с, господа, — сказал Витте, — теперь надо решать главное.

— Председатель, — кивнул Зуев.

— Председатель, — кивнул я.

Витте отпил коньяка.

— Господа, я скажу прямо. Я против Толстого.

Я ожидал этого. И ждал сразу — ещё с утра, когда Толстой выступал в зале и я видел лицо Витте на ярусе. Сергей Юльевич смотрел на Толстого с выражением, которое у него означает «и зачем мне этот геморрой».

— Почему? — спросил я, хотя знал ответ.

— Авторитет — да, — Витте поставил бокал. — Авторитет колоссальный. Имя — на весь мир. От Лондона до Сан-Франциско, от Стокгольма до Токио. Если мы сделаем Толстого председателем Сената — об этом заговорит вся Европа. На один только этот факт у нас прибавится дипломатического капитала на год вперёд.

— Так в чём проблема?

— В том, — Витте посмотрел мне в глаза, — что контролировать его невозможно.

Я промолчал. Зуев тоже промолчал.

— Я объясню, — продолжил Витте. — Лев Николаевич — человек гениальный, но непредсказуемый. Завтра он скажет в зале такое, что государь разорвёт пополам Манифест. Послезавтра — такое, что от нас отвернутся французские банкиры. Через неделю — такое, что Святейший Синод объявит нас всех еретиками. И мы ничего не сможем с этим сделать. На него нет рычага. У него нет ни долгов, ни любовниц, ни сыновей в гвардии, ни недвижимости, которую можно отнять. Он — свободный человек. А свободный человек на посту председателя Сената — это политическая катастрофа.

Я слушал.

— Вы читали его последний роман?

— «Воскресение»?

— Именно. — Витте кивнул. — Мне тут на днях сделали копию с редакторского экземпляра. Из «Нивы». Так вот, господа, скажу честно: когда он выйдет — церковь встанет на дыбы. Святейший Синод будет требовать запретить. Государыня будет рыдать. Его Величество будет в ярости. Это будет такая буря, что наше равновесие может рухнуть в тот же день. И председатель Сената — автор этого романа? Сергей Юльевич, я даже представить не могу.

Я кивнул, признавая аргумент. Это был сильный аргумент. «Воскресение» я в общих чертах помнил из своего «прошлого». Помнил сцену литургии. Помнил, как церковь приняла этот роман. Помнил отлучение Толстого через два года. И, кстати, сам факт отлучения.

— Подумайте вот еще о чем, — добавил Витте, — он же не остановится. У него сейчас пишутся ещё какие-то трактаты против частной собственности. Председатель Сената — против частной собственности? Господа, нас купцы и промышленники за это съедят за неделю. Морозов со Второвым первые.

Я усмехнулся. Это было тоже верно.

Помолчали.

— Сергей Юльевич, — сказал я наконец. — Я понимаю всё, что вы говорите. Я согласен с каждым словом. Но другого Толстого у меня для вас нет.

Витте поднял голову.

— То есть?

— Я говорю, — медленно повторил я, — что другого человека такого масштаба в нашем Сенате нет и не будет. Если мы с вами поставим председателем кого-то менее весомого — Сенат не услышит сама страна. Председательство будет техническим, тут же начнутся склоки и протесты. А нам сейчас, на первом году, нужно не техническое председательство, а такое, к которому страна — и Россия, и Европа, — будет прислушиваться. Чтобы первые шаги Сената имели вес. Чтобы первые законы получили моральную силу. Это даст только Толстой.

Витте молчал.

— А насчёт неуправляемости, — продолжил я, — мы всё устроим. Толстого нельзя контролировать в столице. Зато его можно загрузить.

— Как?

— Очень просто. Россия большая. Сенат должен видеть Россию. Пусть Толстой прокатиться по стране. С первой же недели — в Польшу, в Варшаву, где у нас сорвались выборовы. Нужно проводить довыборы — пусть едет, договаривается на месте, разговаривает с поляками. Ему как раз польский вопрос близок — он много раз о нём писал. Это — раз. Затем — Кавказ. Там тоже все может полыхнуть. Кто, как не Толстой, к кавказским старейшинам поедет? Он эту страну понимает, кто написал «Хаджи-Мурат»? Это — два. Затем — Сибирь. Председатель Сената объехал хотя бы Тобольск, Иркутск — это огромный политический ход, такого не делал никто. Это — три. Плюс благотворительный комитет, который он сам себе только что выпросил, — он его потянет, сам, своими руками, ездя по приютам и ночлежкам. Это — четыре.

Я остановился, чтобы закусить конъяк лимончиком.

— Сергей Юльевич, — продолжил я, — Толстой будет в столице, может быть, шесть-семь месяцев в году. Не больше. Остальное время он будет в разъездах — со славой, с прессой, с фотографами. А председательствовать в его отсутствие будут заместители.

Витте поднял бровь.

— Тогда вы идёте его заместителем. — Он посмотрел на меня. — Лично.

— Согласен.

— И ещё один заместитель. Какой-нибудь юрист, что смыслит в законах.

— Кони. Кони — идеален. Он юрист, красноречивый, спокойный, его в стране уважают. И он не претендует на лидерство. Он будет вести заседания в отсутствие Толстого, не пытаясь стать вторым Толстым.

— Согласен.

Зуев слушал нас и кивал.

— То есть схема, — он поднял палец, — следующая. Председатель Сената — Толстой. Авторитет, имя, моральный вес. Реальная работа в Петербурге — на двух заместителях. На графе и на Кони. Толстой — в разъездах, при первом удобном случае. По польскому вопросу, по кавказскому, по сибирскому, по благотворительному. Да и заграницу можно его послать. Каждый раз — в сопровождении кого-нибудь из ваших, граф, людей, чтобы он не сказал лишнего. И каждое его заявление, прежде чем уйти в прессу, проходит через канцелярию Сената.

— Именно, — подтвердил я.

— А если он откажется?

— Не откажется. Он сегодня сам сказал: «работать будем». Он чувствует, что это его последнее большое дело. Он его не упустит.

Витте задумался.

Долго.

Потом откинулся в кресле. Снял пенсне. Протёр стёкла платком. Снова надел.

— Ладно, — сказал он. — Пусть Толстой. Но, граф, я предупреждаю: первая же его выходка — и мы ставим вопрос о замене.

— Не будет выходок, — твёрдо сказал я. — Толстой умный. Он понимает, что согласился — значит, согласился играть по правилам.

— Дай-то бог.

Он встал, подошёл к графину, налил всем по последней порции коньяка. Поднял бокал.

— За Сенат, господа.

— За Сенат, — отозвались мы с Зуевым.

Чокнулись.

И в этот момент — в кабинете на Мойке, при тиканье каминных часов, при отблесках свечей в гранях бокалов — я понял одну простую вещь.

Дело сделано.

Не до конца, конечно. Завтра ещё голосование по председателю в самом Сенате. Послезавтра — формирование комитетов. Через неделю — первые рабочие заседания, первый бюджет и утверждение правительства. Через год — кто его знает что.