"Фантастика 2026-101". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Конторщиков Виталий - Страница 1162

Заседание Совета Сената проходило в малой ротонде на втором этаже, наверху. Длинный овальный стол, двенадцать кресел, графин с водой, стаканы и часы на стене — вот и вся обстановка. Окна выходили на площадь, и сквозь стекло был виден кусок Невы и шпиль Адмиралтейства.

Толстой заходил последним, а мы дружно так расселись вокруг стола, оставив ему место во главе. И надо сказать, граф быстро сориентировался — повернулся к Кони, произнес:

— Анатолий Федорович, вы больше других знаете о юридических процедурах. Прошу вас, посвятите нас в курс дела.

— Господа. Прежде всего нам надлежит определиться с двумя вещами. Первое — кто будет вести наше первое общее заседание. По статусу старейшего среди нас и по общему авторитету мы предполагаем просить графа Льва Николаевича Толстого исполнить обязанности председательствующего на сегодняшнем общем собрании. Это не означает избрания его председателем Сената на постоянной основе — этот вопрос мы будем решать отдельно, после регламентных процедур. Только сегодня.

Все посмотрели на Толстого.

Он молчал секунд десять. Потом — с той тяжестью, с какой говорят пожилые крестьяне, обдумавшие фразу прежде, чем её произнести, — сказал:

— Господа, я согласен. Только потому, что я понимаю: отказаться было бы хуже, чем согласиться. Если мы все пришли сюда, значит, мы все пришли работать. И я тоже.

Кони кивнул.

— Благодарим, Лев Николаевич. Второе — регламент.

Дальше пошло обсуждение, в которое я почти не вмешивался. Регламент мы с Зуевым и Витте согласовали ещё за две недели до выборов, показали тому же Кони. Он еще внес правок. По сути, это был адаптированный регламент европейских парламентов с поправками на русские реалии: трёхдневная неделя заседаний, кворум — две трети, обязательное наличие протокольной службы, процедура запросов в правительство, процедура внесения законопроектов, процедура утверждения бюджета и правительства. Возможность создания фракций уже в нынешнем Сенате. Которые потом можно развернуть в партии, когда будет принят соответствующий закон. Кони изложил всё это короткими, ясными формулировками, и единственное, на чём задержались — это вопрос о публичности заседаний.

— Я предлагаю, — сказал Набоков, человек напористый и склонный с первой минуты тянуть одеяло, — все заседания Сената сделать открытыми для прессы. Без исключений.

— Это невозможно, — возразил митрополит Кони негромко. — Будут вопросы, которые требуют конфиденциальности. Особенно по делам внешним и церковным.

— А я согласен с Александром Ивановичем, — вступил Платонов. — Без открытости Сенат превратится в новый ареопаг, закрытый и непонятный народу. Нам нужно доверие.

— Нам нужно дело, — мягко сказал Толстой. — А доверие приходит за делом, а не до него.

Я молчал. Это был спор, в котором я заранее знал, что произойдёт: компромисс. И компромисс действительно произошёл — после двадцати минут спора решили: основные заседания — открытые, для прессы и публики, с галерей. Заседания специальных комитетов — закрытые. Заседания, посвящённые внешним делам и государственной обороне, — тоже закрытые. Это устроило всех.

— Комитеты, — продолжил Кони, переходя к следующему пункту.

И вот тут мы тоже работали по заранее заготовленной схеме. Витте предложил восемь комитетов, я добавил девятый, мы согласовали с Зуевым десятый. Итого — десять постоянных комитетов:

— по бюджету и финансам

— по законодательству

— по иностранным делам

— по внутренним делам

— по обороне

— по железным дорогам и путям сообщения

— по торговле и промышленности

— по народному образованию

— по делам национальностей и вероисповеданий

— по сельскому хозяйству и крестьянскому вопросу

Толстой слушал. Иногда кивал. Один раз поднял палец.

— А по делам бедных у нас будет комитет?

Все посмотрели на него.

— Я имею в виду, — пояснил он, — призрение, благотворительность, попечение о нуждающихся. Ночлежные дома. Сиротские приюты. Беднейшие сельские школы. Богадельни. У нас много людей, которым правительство просто-напросто не помогает, а помогать должно. Иначе зачем мы тут все собрались?

Несколько секунд в ротонде стояла тишина.

— Лев Николаевич совершенно прав, — сказал я первым. — Я предлагаю учредить одиннадцатый постоянный комитет. По делам общественного призрения.

— Принято, — сказал Кони, делая пометку.

И мы пошли дальше.

Третьим вопросом — после процедуры председательствующего и комитетов — был вопрос об обращении к государю. Тут я уже подготовился.

— Господа, — сказал я, доставая из папки бумагу. — Сегодня утром, через барона Фредерикса, мне передали приветственную телеграмму Его Императорского Величества по случаю открытия Сената. Позвольте я её зачитаю.

Я зачитал.

«Первому Сенату Российской Империи. Приветствую членов вновь учреждённого Сената и желаю вам плодотворной работы на благо Отечества. Уверен, что ваш мудрый труд послужит укреплению нашей великой державы и благополучию всех её подданных. Николай».

Коротко, по-протокольному, без всяких сантиментов. И главное — государь признал Сенат. Николай обратился к нему как к важнейшему учреждению.

— Текст телеграммы, — продолжил я, — будет приобщён к протоколу первого заседания и зачитан публично перед началом общего собрания. Возражения есть?

Возражений не было. Были предложения. Составить в адрес Государя ответное торжественное послание, направить делегацию в Царское село.

И мы спустились в зал.

Там уже Кони объявил о выборах временного председателя, предложил ему сказать речь сенаторам:

— Слово предоставляется графу Льву Николаевичу Толстому.

Зал замолчал.

Толстой встал со своего места в верхнем ряду и медленно стал спускаться по ступеням амфитеатра. Шаги были тяжёлые — годы не лгут, восемьдесят семь это в семьдесят с лишним леи, — но осанка прямая.

Он подошёл к трибуне. Положил на неё руки. Постоял. Оглядел зал. Зал смотрел на него. Двести с лишним пар глаз.

— Господа, — сказал он наконец. Голос — не молодой, конечно. Хрипловатый, тихий. Но в зале было такая тишина, что было слышно каждое слово. — Я не оратор. Никогда им не был и не буду. Поэтому прошу прощения, если буду говорить просто.

Помолчал.

— Мы собрались здесь сегодня по причине, которой ещё год назад никто из нас не мог бы и представить. Российская империя получила Сенат. Не тот старый, что был назначаемым органом при государе. А выборный. Новый. Сенат, в который пришли люди по воле своих избирателей, по воле городов, уездов, губерний— всей нашей огромной, разной страны.

Снова пауза.

— Господа, нас здесь двести с лишним человек. Одни — петербургские чиновники с двадцатилетним стажем. Другие — купцы, четвёртые — учёные, пятые — священники, шестые — графья, да дворяне. Не хватает крестьян и рабочих, ну да это дело поправимое. И это — Россия. Вся наша Россия, какая она есть. Не та, что в петербургских салонах, и не та, что в умных книжках. А вот эта — настоящая.

Кто-то на ярусах глубоко вздохнул.

— И теперь нам предстоит, — он понизил голос, — научиться разговаривать друг с другом.

Толстой посмотрел в зал.

— Это, господа, — самое трудное. Это труднее любых законов. Это труднее любых бюджетов. Потому что у каждого из нас в голове своя Россия. У купца — одна. У крестьянина — другая. У офицера — третья. У учёного — четвёртая. У горного инженера — пятая. И каждый из нас уверен, что его Россия и есть настоящая, а все остальные — недоразумение.

Он покачал головой.

— А ведь они все настоящие. Все. Ни одну отбросить нельзя.

Помолчал.

— И вот теперь нам предстоит научиться — не уговаривать друг друга, нет. Уговорить такого, как я, восьмидесятилетнего, никто не уговорит. Я это про себя знаю и за других тоже знаю. Никого тут никто не переубедит. А вот — слушать друг друга. Это можно. Этому можно учиться. Слушать и решать сообща. Всем миром.