"Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Басловяк Иван - Страница 644

Эристави, мужчина в дорогом, но безвкусном городском костюме, с седыми закрученными усами и побагровевшим от ярости лицом, размахивал руками, словно ветряная мельница.

— Что это за беззаконие⁈ — вопил он, его голос, привыкший к крику в кабинетах, резал слух своей фальшивой громкостью. — Кто посмел ввести войска на территорию автономного княжества без санкции местного магистрата⁈ Я требую объяснений!

Дадиани, более грузный и потный, поддерживал его, тяжело дыша:

— Да, это произвол! Нарушение всех договоренностей! Мы подчиняемся Новгороду, но у нас есть свои законы, своя юрисдикция!

Они подбежали ближе, и их взгляды, скользнув по пленным, по мне, по гвардейцам, выразили такую степень возмущенного самомнения, что у меня на мгновение отвисла челюсть.

Триста лет назад их предки, спасаясь от османского ига, умоляли Россию о защите. И получили ее. Получили автономию, самоуправление, право жить по своим обычаям. И что же? За три столетия сытого, спокойного существования, щедро подпитываемого субсидиями из новгородской казны на дороги, армию и бесчисленных бюджетников-нахлебников, они возомнили себя отдельным, суверенным государством. Они с удовольствием глотали золотую рыбку имперской помощи, но саму руку, ее бросающую, считали чем-то далеким и почти не имеющим над ними власти. Мое появление, мои действия, сокрушившие их маленький, уютный мирок кумовства и негласных договоренностей, они восприняли не как восстановление справедливости, а как личное оскорбление, как непрошеное вторжение в их вотчину.

Они не видели императора. Они видели очередного «картули эна», кто есть, русского Ваньку, который приехал «указывать». И их наглость, их слепота были настолько чудовищны, что даже мои гвардейцы, видавшие всякое, застыли в ошеломленном молчании. Полковник Зубов смотрел на них так, будто видел двух тараканов, внезапно вставших на дыбы и начавших читать лекцию о правах насекомых.

Но шок длился недолго. В глазах Зубова, человека, прошедшего горнило самых жестоких битв, мелькнула стальная искорка. Он не стал ждать моего приказа. Начал действовать по старому, как мир, армейскому принципу: оскорбление верховного главнокомандующего — это оскорбление всей армии.

Он не кричал. Не спорил. Просто сделал два шага — быстрых, точных, как удар змеи. Его закаленная в боях рука, не обремененная перчаткой, со всей силы треснула сначала по самодовольной физиономии Эристави, а затем, с разворота, по пухлой щеке Дадиани.

Звук был влажным, костным и до неприличия громким. Оба чиновника, не издав ни звука, рухнули на колени, захлебываясь собственной кровью и давясь осколками зубов. Их гневные крики сменились хриплыми, животными стонами. Они сидели на камнях, одинаково прижимая руки к разбитым лицам, и смотрели на Зубова, а потом и на меня с таким ужасом, будто с них сорвали не только спесь, но и всю кожу.

Воцарилась тишина, прерываемая лишь их сдавленными всхлипами. Я смотрел на этих двух жалких, униженных мужчин, и во мне не было ни гнева, ни злорадства. Лишь легкая, холодная брезгливость, как при виде чего-то слизкого и неприятного, что выползло из-под камня.

— Так, — начал я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно после недавнего хаоса. — Слушайте мой приказ.

Они замерли, не в силах вымолвить ни слова.

— Поместье Амерули, все их счета, активы и земли — арестовать и опечатать. Пока идет следствие, доступ ко всему, чем они владели, закрыт. Главное обвинение — государственная измена. Пленных, — я кивнул на главу рода и османского пашу, — грузите в самолет. Этих, кстати, тоже, — кивок в сторону Дадиани и Эристави. — Оскорбление императорского рода — посмотрим, насколько добрым окажется судья. Допрашивать будем уже в Новгороде. Там поговорим без лишних глаз и… посредников. По прибытию сдать пленников лично Разумовскому. Совсем, я смотрю, они тут от рук отбились. Пора навести порядок.

Я перевел взгляд на Зубова, который стоял по стойке «смирно», его костяшки были в крови, но выражение лица оставалось каменным.

— Полковник, оставьте здесь десяток ваших самых надежных гвардейцев. Пусть присмотрят за порядком. А то как бы не появились горячие головы, решившие, что можно поживиться на чужом горе. И чтобы к баронессам Ткеладзе и их имуществу не было ни малейшего интереса. Понятно?

— Так точно, Ваше Величество! Будет исполнено!

Я повернулся к Нане и Софии. Они стояли, прижавшись друг к другу, все еще шокированные и стремительной расправой над Амерули, и унизительным падением местных властей. В глазах Софии читалась тревога, но уже не страх, а скорее осознание масштаба цунами, что я обрушил на их тихую жизнь.

— Нана, София, не прощаюсь, — сказал я мягче. — Жду вас у себя, как и договаривались, через неделю. А пока… Займитесь восстановлением поместья и виноградников. Деньги на ваш счет уже переведены. Распоряжайтесь ими, как сочтете нужным.

Я не стал ждать их ответов или благодарностей. Кивнул им на прощание, затем обернулся к Зубову и пленным.

Дело здесь было сделано. Но в душе у меня зашевелилось тревожное, знакомое чувство — чутье хищника, учуявшего более крупную добычу. Османский паша здесь, в Грузии… Это был не случайный гость. Это была ниточка. И тянуть за нее нужно было немедленно, пока паутина не успела сжаться.

— Не хотелось лететь ночью, — пробормотал я больше для себя, глядя на залитое лунным светом небо. — Но что-то мне подсказывает, что надо спешить.

Я бросил последний, прощальный взгляд на Софию, поймал ее ответный, полный смешанных чувств, и развернулся. Вега, словно тень, тут же пристроилась за мной, ее молчаливое присутствие было единственным, что меня успокаивало в этом водовороте.

Мы пошли по дорожке, мимо выстроившихся в шеренги гвардейцев, мимо опечатанного грузовика с пленными, к ждущим на плато самолетам, чьи двигатели уже начинали выть, готовясь к новому броску.

Впереди был Новгород, Разумовский, допросы и новые битвы. Но сейчас, с каждым шагом, уводящим меня от этого дома, от этой девушки, я чувствовал, как на плечи вновь ложится знакомая, давящая тяжесть власти. Отпуск закончился. Император возвращался к своим обязанностям.

Глухой, утробный гул турбин был единственным звуком, что нарушал безмолвие салона. За иллюминатором простиралась бездна ночи, черная и бархатистая, усеянная холодными, безразличными бриллиантами звезд. Я откинулся в глубоком кресле, чувствуя, как остаточное напряжение последних суток медленно, по капле, покидает мое тело. На губах играла легкая, почти неуловимая улыбка. Перед глазами стоял образ — София в солнечном свете, ее губы, ее слезы, ее смех. Хрупкий островок чего-то настоящего в море вечной лжи и крови.

Рядом, прижавшись ко мне всем телом, как котенок к источнику тепла, дремала Вега. Ее волосы рассыпались по моему плечу, а тонкие, сильные пальцы вцепились в складку моего кафтана с той же собственнической нежностью, что и всегда. Она не задавала вопросов. Не спрашивала ни о Софии, ни о том, что все это значит. Она все видела сама. И, как всегда, приняла без колебаний. Ее молчаливая преданность была одновременно и утешением, и укором.

Я повернул голову, коснувшись губами ее виска.

— Осуждаешь? — тихо спросил я.

Она не открыла глаз, лишь прижалась еще сильнее.

— Нет, — ее голос был похож на шелест сухих листьев. — Если тебе с ней будет хорошо. Главное, чтобы про меня не забывал.

В этих словах не было ни капли упрека или ревности. Лишь простая, железная констатация факта ее существования. Она была моим якорем, моей тенью, моей самой верной и самой несвободной частью.

— Никогда, — выдохнул я, чувствуя, как что-то сжимается в груди. Я повернул ее лицо к себе и нежно поцеловал в губы, ощущая их знакомый, чуть горьковатый привкус. — Ты — моя. И только моя.

Она ответила на поцелуй с той же безоговорочной страстью, что и всегда, но в ее объятиях была и доля отчаянной, почти животной надежды: «Не отпускай, не заменяй, не бросай…»

В этот момент на столике рядом вибрировал мой телефон. Экран засветился, показывая имя — «Арина». Легкая улыбка мгновенно испарилась с моих губ. Вега, почувствовав изменение в моей позе, отстранилась и уселась напротив, ее глаза, теперь широко открытые, стали внимательными и холодными.