"Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Басловяк Иван - Страница 618

— Готовы, — подтвердил я очевидное, и мой голос прозвучал тихо, но твердо.

Представление заканчивалось. Начиналась реальность.

Глава 8

Глава 8

Воздух на заброшенном аэродроме был холодным и влажным, пахшим прелой хвоей, авиационным маслом и тревогой. Мы стояли впятером у края взлетной полосы, заросшей редкой, пожухлой травой, — четверо теней и я. Никаких прощальных рукопожатий, никаких напутственных речей. Все, что нужно было сказать, уже прозвучало в тесной железной будке, что служила командным пунктом, над разложенными картами и схемами маршрутов.

Жуков, чье лицо все еще несло на себе отпечаток вчерашнего шока, провел короткий, сухой инструктаж. Каждый получил новый паспорт, легенду, маршрут и кассу с деньгами. Мы должны были двигаться раздельно, разными путями, чтобы в случае провала одного не сгорели все.

«Гром» и «Тень» уходили через Черное море на контрабандном судне. «Мираж» и «Феникс» — через Кавказские горы с проводниками из местных племен.

Мой путь был самым быстрым и самым рискованным. Мне предстояло долететь на самолете. Но сначала — следовало добраться до Грузинского княжества на поезде. Билеты в купе первого класса уже лежали в моем кармане, на имя купца второй гильдии Артемия Петровича Сидорова, торгующего пушниной и воском.

Когда наступила моя очередь получать документы, я на мгновение задержал взгляд на Жукове.

— Все вопросы координируйте через Арину, — тихо сказал я. — Она будет знать, где я, и как со мной связаться в экстренном случае.

Он кивнул, не задавая лишних вопросов. Все уже было обговорено, и лишние слова были не нужны.

Первым ушел «Гром», растворившись в сосновом лесу без единого звука. За ним, через несколько минут, исчез «Тень». Потом уехали на пролетке «Мираж» и «Феникс», изображающие супружескую пару немецких натуралистов. Я остался один с Жуковым.

— Удачи, Ваше… — он запнулся, не зная, как обратиться ко мне теперь.

— Артемий Петрович, — подсказал я ему. — Просто Артемий Петрович.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее уважение, смешанное с неизбывным страхом.

— Возвращайтесь, Артемий Петрович. Империя вас ждет.

Я не ответил. Развернулся и пошел к ожидавшей меня на проселочной дороге невзрачной машине с ржавыми потеками на дверях, что должна была доставить меня на ближайшую железнодорожную станцию.

Дорога была тряская, ухабистая. Я сидел на жестком, прожженном, видимо, сигаретами сиденье, глядя на проплывающие мимо бревенчатые избы, на пасущихся коров, на мужиков в лаптях, косивших последнее сено. Они и не подозревали, что мимо них в пыльной повозке проезжает их государь. Тот, чья воля должна была решить их судьбу — принести мир или обрушить на них новую войну. Эта мысль была одновременно и тягостной, и отрезвляющей.

На станции царил привычный для таких мест хаос. Пахло дизелем, дешевым табаком, потом и вареной колбасой. Гул голосов, крики носильщиков, плач детей, свистки паровозов. Я затерялся в этой толпе, как капля в море. Мой костюм из добротного, но немодного сукна, простая кожаная сумка — все кричало о зажиточном, но небогатом провинциале. Пару раз мои глаза выхватывали агентов Разумовского. На волю случая тут ничего не оставлялось, и за мной все равно будут приглядывать. Я не возражал — лишь бы не мешали.

Перед тем, как войти в здание вокзала, я зашел в уборную. Запершись в кабинке, я закрыл глаза и обратился внутрь себя. Не к силе стихий, что рвалась наружу яростным пламенем или каменной мощью, а к чему-то более тонкому, пластичному. К магии плоти. Телолепка, уже не раз выручавшая меня и позволяющая скрыть настоящую личность. Искусство, которое в мое время считалось почти бесполезным, но которым сейчас я пользовался очень часто.

Я чувствовал, как под кожей зашевелилась странная, теплая энергия. Кости лица с тихим, почти неслышным хрустом начали менять свои очертания. Скулы стали ниже и шире, нос — чуть мясистее, с горбинкой, подбородок — тяжелее. Я провел рукой по волосам, и они из прямых и темных стали вьющимися, с проседью на висках. Цвет глаз из серо-стальных с голубым отливом превратился в простые, добродушные карие. Это заняло не больше минуты. Я посмотрел в крошечное зеркальце, что всегда носил с собой. На меня смотрел незнакомец, лет сорока с небольшим, с обветренным, усталым лицом и умными, но лишенными всякого величия глазами. Артемий Петрович Сидоров. Но образ получился симпатичным. Грубо говоря, я себя просто внешне состарил, добавив годков эдак двадцать. Я улыбнулся, и улыбка получилась простоватой, с хитринкой. Идеально.

С этим новым лицом я и вышел в зал ожидания, где был просто одним из многих. Никто не обернулся. Никто не вгляделся пристальнее. Я купил у разносчика стакан горячего сбитня и газету, устроился на деревянной скамье среди других пассажиров и стал ждать своего поезда.

Это было странное ощущение — полной невидимости. Вся моя жизнь, с самого детства, была жизнью на виду. Сначала — юного князя, за которым пристально следили враги и друзья. Потом — уже сотника витязей-волхвов. И, наконец — императора, застывшего на вершине, как мишень. А сейчас… Сейчас я был никем. Просто человеком в толпе. И это давало головокружительное, почти пьянящее чувство свободы.

Я наблюдал за людьми. Вот молодая мать, укачивающая плачущего младенца. Вот два купца, ожесточенно торгующиеся из-за партии кожи. Вот офицер в потертом мундире, с тоской смотрящий на рельсы — быть может, едет на войну, о которой я только отдал приказ. Вот старик в больших очках подслеповато щурится, читая такую же газету, что и в моих руках.

Они все были частичкой этой империи. Моей империи. Они жили своей жизнью, со своими заботами и радостями, и не подозревали, что их император сидит в двух шагах от них, пьет дешевый сбитень и готовится к путешествию, от исхода которого зависит, будет ли эта их обыденная жизнь продолжаться или же ее поглотит огонь войны.

Ко мне подошел мальчишка-попрошайка с протянутой грязной ладошкой. Я сунул ему в руку медный пятак. Его глаза широко распахнулись от такой щедрости, он что-то пробормотал и убежал. Артемий Петрович Сидоров был добрым малым.

Наконец, подали поезд. Громыхающий, изрыгающий клубы вонючего дыма состав, состоящий из потрепанных вагонов разной степени комфортности. Я нашел свое купе первого класса. Оно было скромным, но чистым, с четырьмя спальными местами, столиком и бархатными занавесками на окне. Моим соседом оказался тот самый офицер. Он молча кивнул мне, разложил свои нехитрые пожитки и уставился в окно, погруженный в свои невеселые думы.

Я последовал его примеру. Положил сумку на верхнюю полку, снял пиджак и устроился у окна. Свисток. Рывок. И поезд с лязгом и стуком тяжело тронулся с места.

Новгородские предместья поплыли за окном — убогие домишки, огороды, фабричные трубы, которые чуть позже сменились желтыми осенними полями, редкими перелесками, деревеньками с темными избами. Россия. Бескрайняя, терпеливая, многострадальная. Я смотрел на нее, и в груди что-то сжималось. Я ехал защищать ее. Самым грязным, самым вероломным способом. Но иным пути не было.

Офицер вздохнул, достал походную фляжку и отхлебнул.

— Далеко собрался, купец? — спросил он, наливая и мне в крышечку.

— В Тифлис, — ответил я своим новым, более грубым голосом. — По делам торговым. А вы?

— А я… На границу, — он хмуро усмехнулся. — Служить. Эти османы опять зашевелились. Говорят, султан ихний войны с нами хочет. Так что, купец, поторопись со своими делами. А то, глядишь, скоро и торговать-то будет не с кем.

Он не знал, что говорит с тем, кто едет решить судьбу этого самого султана. С тем, от чьего успеха зависит, поедет ли этот офицер в свою часть умирать в окопах или же просидит там еще пару лет скучных гарнизонных будней.

— Дай бог, чтобы обошлось, — сказал я искренне и выпил. Жидкость обожгла горло.

— Дай бог, — мрачно согласился офицер и снова уставился в окно.