Мои Друзья (ЛП) - Бакман Фредрик - Страница 38

— Это ложь, что люди не умеют летать, Кристиан. Не забывай, — говорила она, пока они шли домой в тот день. Он отвечал: «Да, да, мама, знаю». Потом держал её за руку — и кожа до сих пор пытается это помнить. Всё время. Нельзя любовью вылечить человека от зависимости: все океаны — это слёзы тех, кто пробовал. Нам не позволено умирать за детей. Вселенная не позволяет: тогда не останется матерей.

Она устраивала его на лечение. Он давал обещания и нарушал каждое. Его тянуло к вечеринкам, как дым тянется к небу. Он обожал музыку, жил ради танцев. Иногда возвращался домой на велосипеде, иногда — в полицейской машине, иногда — в «скорой». Она знала: он живёт слишком быстро. Время кончается. Но это было как пытаться остановить солнечный свет. Новые клиники, новые обещания — не работало.

Но потом, в конце концов, ей удалось устроить его уборщиком в школу. Там он не смог покрасить стену в белый, — но сумел нечто куда большее. Начал историю.

Когда поздно ночью зазвонил телефон, мать ответила с первого гудка — всегда готовая к тому, что это полиция и случилось что-то страшное.

— Это мой сын? — крикнула она в трубку — ещё полусонная.

Кристиан пьяно засмеялся на другом конце: «Да? Прости… который час? Ты спала?»

Спала? Она не спала с тех пор, как он родился, маленький разбойник, — хотелось ей ответить. Но вместо этого прошептала: «Нет-нет, что случилось?»

Он легко и спокойно дышал ей в ухо: «Я нашёл одного, мама».

— Кого? — спросила она.

— Одного из нас.

И рассказал, что нашёл мальчика, который видит на белой стене то, чего Кристиан никогда не смог бы вообразить. Кристиан взял телефон у незнакомца на вечеринке — только чтобы позвонить маме и рассказать. Голос у него был игристым. Сердце матери билось так сильно, что пуговицы на пижаме едва не летели.

Кристиан кричал в трубку: «Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так рисовал, мама. Вот увидишь, ты полюбишь его!»

Потом процитировал Рагнара Сандберга — слова, которые мама повторяла ему всё детство: «Он рисует, как птицы поют».

Мама кивала со влажными щеками. Конечно, она слышала — сын что-то принял. Поэтому просто сказала: «Я тебя люблю».

Сын засмеялся — её единственный мальчик, дикий и драгоценный. Перед тем как закончить звонок, сказал: «Я тебя люблю, мама. Ты лучшая».

Когда телефон зазвонил следующей ночью, мать спала так крепко, что ответила лишь со второго гудка. На этот раз звонила полиция.

Четырнадцатилетний художник сидел, прислонившись к стене за гимназией, и ждал весь следующий день. Когда стемнело, пришли друзья и забрали его. Он молча сидел на полу в подвале у Теда и рисовал всю ночь. Друзья сидели вокруг — их тела были как щит от ветра вокруг огня. Утром они узнали, что случилось.

— У него был сердечный приступ, — объяснил Йоар — убитый.

Они сидели в окне в школьном коридоре, рядом с той лестницей, которую осыпали мылом — казалось, тысячу лет назад.

— Что ты имеешь в виду? — прошептал художник.

— Я слышал, как говорили два учителя. Они сказали, что он был… наркоманом. Он был на вечеринке, танцевал — и сердце просто остановилось, — попытался как можно мягче сказать Йоар.

— КАК ТЫ МОЖЕШЬ ГОВОРИТЬ ЭТО? — крикнул художник.

Ему не нужно было объяснение того, как умер Кристиан. Ему нужно было объяснение того, как тот мог быть мёртвым. Потому что это было невозможно. Нельзя быть настолько живым — и потом нет.

— Подожди… — умоляла Али, но было поздно.

Художник уже бежал — вниз по лестнице, через двор, за угол гимназии. Как будто это могло оказаться ложью? Как будто Кристиан должен быть там? Но художник резко остановился — потрясённый. Двое пожилых мужчин в комбинезонах стояли там на лестницах с банками краски. Красили стену в белый.

Когда художник в отчаянии оглянулся, его взгляд встретился со взглядом Совы. Тот стоял в окне своего класса — единственном месте во всей школе с хорошим видом на эту стену. Сова сообщил в полицию о «граффити» и «вандализме» и лично позвонил двум мужчинам в комбинезонах — правила есть правила, и они для всех одинаковы. Может, когда-то он был другим человеком. Теперь же он был только пеплом.

Всё, чем стена была заполнена за несколько прекрасных дней, — ангелы, драконы, птицы и черепа — исчезало по кусочку. До конца дня всё стало белым.

Мать Кристиана помнила, что кричала в трубку, когда звонила полиция, — но не помнила, как это звучало: уши после будто оглохли. Она едва помнила похороны — только гроб. Потому что всё, о чём она могла думать: как Кристиан туда поместится? Он был слишком большим. Её целый мир.

Она не видела их, когда выходила из церкви: четверо четырнадцатилетних прятались за деревьями.

Когда мать вернулась домой, телефон зазвонил один раз. Она ответила немедленно — но услышала только рыдания, прежде чем тот, кто звонил, бросил трубку. Утром на могиле лежал рисунок: Кристиан на лестнице с улыбкой — такой широкой, что было удивительно, как её вместил листок бумаги. Она никогда не видела ничего подобного. Внизу карандашом — почти нечитаемо: «Как птицы поют». Она спала с этим рисунком на прикроватном столике рядом с телефоном и изо всех сил пыталась заставить телефон зазвонить снова. Он не зазвонил — несколько месяцев.

Йоар, Али и Тед ходили с художником на пирс каждый день. Пытались заставить его рисовать — хоть что-нибудь. Но он больше не мог. В конце весеннего семестра он получил двойку по рисованию. Никто никогда не замечает, когда начинаются летние каникулы, — но в школьных дворах повсюду тогда лежат оборванные крылья. Художник не говорил, почти не ел. Все его друзья думали одно: он не выживет.

Но им повезло — они ошиблись. В первый день каникул Йоар нашёл чёртово объявление в чёртовой газете о чёртовом конкурсе. Вот как всё началось снова.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Малышка крепко держится за палец Луизы. Впервые её обнимают с тех пор, как Рыбка была рядом.

— Ты веришь в Бога? — тихо спрашивает она.

— Иногда, — отвечает Тед.

— Я тоже иногда, — говорит она — носом к затылку ребёнка.

Мама возвращается из туалета — такая благодарная, какой бывает только родитель, которому удалось сходить туда спокойно. Осторожно забирает спящего ребёнка из рук Луизы. Луиза выглядит замёрзшей, когда снова оказывается одна.

— Что был за конкурс? Тот, который Йоар нашёл в газете? — спрашивает она.

— Для молодых художников. Рисовать можно было что угодно, а победитель получал право выставить картину в музее, — отвечает Тед.

— И всё?

Тед улыбается коробке с прахом.

— Именно так сказала и Али. Она твердила, что это отстой. Думала, надо выигрывать деньги или машину — как в телевизионных играх. Но большей частью просто ворчала, потому что это было смешно — злить Йоара. В глубине души она понимала: неважно. Мы не пытались добиться, чтобы он победил. Мы пытались добиться, чтобы он рисовал.

Луиза хмурится.

— Всё равно довольно бесполезный приз.

Тед медленно качает головой.

— Нет. Это был фантастический приз. Мы думали: если он только увидит свою картину там — на большой белой стене рядом с картинами других художников, хотя бы раз… то поймёт, что принадлежит туда.

Луиза так долго молчит, что он почти начинает беспокоиться, — потом неохотно признаёт:

— Ладно, тогда. Может, и не совсем бесполезный.

Тед смотрит в окно поезда и видит целую жизнь. Странно, что наша память делает с нами — редактирует чувства.

— Всё то лето я пытался заставить его смеяться… — вспоминает Тед.

— Ты рассказывал ему анекдот про пингвинов? — стонет Луиза.

— Нет, — говорит Тед — но не может не улыбнуться.

Потому что вспоминает: именно так они и вытащили художника обратно к жизни после похорон Кристиана — по одному хихиканью за раз. Он рассказывает Луизе, как в начале летних каникул художник прошептал, что может попробовать нарисовать море — хотя бы ради того, чтобы сделать Йоара счастливым. Но по-настоящему начал только в конце июня.