К востоку от Арбата - Кралль Ханна - Страница 4

Они читают про Польшу в советских газетах и знают, что после войны она изменилась, но представить себе все это не в состоянии. Зато ту Польшу, которую с умилением вспоминали родители, — видят и представляют. Польшу 1910 года. Нищие деревни под Краковом. Потому, вероятно, иногда говорят странные вещи, например: «Останься до завтра, Ханя, поглядишь на трактор». Или, с сомнением: «В Польше люди босиком ходят? Матери наши босиком ходили и говорили, что обувки на каждый день жалко».

Хозяйства у них зажиточные. Приусадебный участок — согласно колхозному уставу — 0,6 гектара, но чего там только нет: дом, овин, хлев, курятник, сад, огород, теплица, ульи… Поскольку вокруг тайга, а древесина по-прежнему дармовая, все постройки деревянные. Зимой топят только дровами. Участок разгорожен дощатыми заборами: пасека, теплицы, сад — все отдельно… Чисто, аккуратно, уютно. Дом состоит из двух половин (в одной посередине огромная русская печь); в огороде есть еще летняя кухня. Говорят, никогда им так хорошо не жилось. Лишь бы только не было войны и достало сил работать…

К работе по хозяйству приобщены все, вся семья, включая детей. Если труд не удается совместить с учебой, ребят в школу не отправляют. Вероятно, поэтому за всю шестидесятилетнюю историю деревни высшее образование получили только пять человек. Все пятеро учительствуют, поскольку в мечтах, которые привезли с собой их родители, было место лишь для двух профессий — учителя и ксендза.

Буряты — которые еще недавно носили одежду из звериных шкур, а тканые штаны впервые увидели, получив их от поляков в обмен на топоры, — охотнее едут в город учиться, а закончив институт, занимают самые важные должности: председатель колхоза, зоотехник, врач, директор школы… В местной школе среди учителей двое поляков, трое русских, а бурятов — десять. У Вершинских поляков подобных притязаний нет. Они считают, что к учебе стремятся те, кто не хочет работать.

Учительница русской школы Наталья Янашек убеждает земляков, что учиться необходимо, но на последнем заседании сельсовета опять поднимался вопрос о том, что несколько семей в Вершине не посылают детей в школу.

Между тем время идет. Председатель колхоза вернулся из райкома, говорит, что уже известил двух передовиков труда — того, который за восемь дней засеял пшеницей восемьсот тридцать гектаров, и того, что засеял двести гектаров кукурузой, — а также передовых доярок и лучших работниц птицефермы, и сейчас можно будет садиться за стол.

Стол накрыли в саду у Петшиков. Сад чудесный, большой, отгороженный от остальной части усадьбы. Рядом летняя кухня — там женщины готовят пир. На столах яйца, сыр, куры, грибы, мясо, компоты, маринованные овощи, все свое, домашнее, извлеченное из кладовок и погребов.

Рассаживаемся. Я, как гость, на почетном месте, между председателем колхоза и представителем советской власти Маслёнгом, напротив — бригадир Петшик. Председатель колхоза дает знак председателю сельсовета. Маслёнг встает и, из уважения к председателю колхоза, произносит по-русски:

— Слово для приветствия делегации польских журналистов во главе с Ханной Кралль имеет товарищ Петшик…

Бригадир Петшик говорит про них, про сибирских поляков. Именно так они себя именуют. Говорит об их родине — Советском Союзе. Для них существует только эта одна, советская, сибирская родина. И заканчивает: мы здесь шестьдесят лет, и наши дети говорят по-польски, а если через шестьдесят лет приедет другой корреспондент, то дети, которых он увидит, тоже будут говорить по-польски…

Спрашивают, что в Вершине произвело на меня наибольшее впечатление. То, что между полями за пределами личных участков, отвечаю я, нет межей. И что дети по ночам сквозь сон говорят по-польски…

Они знают, что такое межа, но не понимают, почему отсутствие межей может производить впечатление. Моего вопроса насчет конфликтов из-за межей они тоже не понимают, и я прекращаю объяснения.

— Нашего сибирского поляка никто тут никогда не обижал. Ни русский, ни бурят, ни хохол, — возвращается к самому главному бригадир. — А объединяет нас все, что мы вместе пережили. И сорок первый год, когда воевали в сибирской дивизии под Москвой. И сорок четвертый, когда все ели корни пастернака и березовую кору. И тридцать седьмой, когда ночью стучали в дверь. И за ихними приходили, и за нашими, никакой разницы. А сейчас нас объединяет то, что можно так хорошо, так спокойно жить.

Они знают, кто в 1937 году шепнул кому надо фамилии вершинских поляков. Всегда знали. Даже после 1956 года, когда люди начали возвращаться, а в Вершину никто не вернулся, — даже тогда его не убили. Приходили к нему и говорили: из-за тебя погиб мой отец… А он им: простите меня, люди… Когда он умер, на его похороны никто не пошел, ни один человек, хотя хоронят тут всегда всей деревней.

К нашему столу в саду у Петшиков подошла маленькая старушка бурятка. Ей тут же освободили место, поспешно подали прибор.

— Если бы она пришла в мой дом, — обратился ко всем Петрас, — и сказала: мне негде жить, я бы сказал — оставайся у нас навсегда. И каждый в Вершине сделал бы то же самое.

— Каждый, — подтвердили за столом.

— Когда в тридцать седьмом я осталась без родителей, одна, с младшими братьями и сестренками, и никто нам, детям «врагов народа» не осмелился помочь, она, бурятка эта, тайком принесла хлеб, — шепчет Наталья Янашек.

Девяностосемилетняя женщина догадывается, о чем идет речь, улыбается, и мы обе хорошо понимаем, что теперь уже не я за этим столом — почетный гость.

«Московской» и апельсинового ликера в бутылках все меньше. Собравшиеся сбились с официального тона, перестали называть друг друга по отчеству. Неудивительно. Все за этим столом — родственники. Бригадир Петшик, оказывается, племянник Фигуры, заведующего фермой. Фигура — шурин председателя сельсовета Маслёнга. Маслёнг — брат Новакувой, Фигурувой и Корчакувой, а муж Новакувой, то есть зять Маслёнга, — заведующий конюшней и брат…

— Очень трудно руководить такой бригадой, — говорит Петшик. — Сделаешь кому-нибудь замечание, а тебе в ответ: «Ты как с дядей разговариваешь?»

Петшик рассказывает о польской бригаде: его ребята — самые большие индивидуалисты в многонациональном колхозе, каждый обо всем имеет свое мнение, каждого приходится убеждать, но уж если убедишь, работает отлично; с чувством юмора у них все в порядке — шутки понимают с полуслова и подхватывают на лету, лучшие колхозные анекдоты рождаются среди поляков; они лучше всех ездят верхом и отличные охотники. На счету Зенека Митренги уже двенадцать медведей, а Петшик, когда жене хочется шубку, идет в тайгу и приносит соболя.

«Московская» закончилась, остался апельсиновый ликер.

— Может, споем? — спрашивает Наташа, которую на польский лад называют Натальча.

— Нет, Натальча, нет, не стоит такое корреспонденту петь, — одергивает ее доярка Бальвина Каня. — Уж лучше это:

Пожилые женщины предлагают спеть что-нибудь по-польски.

Приходит Колька Даниленко с гармонью. Натальча приглашает Петшикуву, а меня приглашает Бальвина Каня. Похоже, веселье затянется на всю ночь.

Утром Наталья Янашек провожает меня на автобус. Мы ищем его по всей деревне, потому что идет дождь и неизвестно, где автобус сегодня остановится.

Я держу хлеб, который перед уходом сунула мне Наталья.

— Зачем? — говорю я. — Я в Иркутске поем.

— Бери, бери. В дороге всегда надо иметь кусок хлеба…

ЧЕТЫРЕ МИЛЛИОНА ШАХМАТИСТОВ

В Москве на Гоголевском бульваре, в особняке, некогда принадлежавшем купцу и оперному меценату Зимину, располагается Центральный шахматный клуб СССР. Его члены — мастера спорта, гроссмейстеры и перворазрядники — пять тысяч человек. Шахматные клубы в разных городах объединяют тех, кто в мастера не вышел, — таких четыре миллиона человек. Неорганизованных шахматистов и шахматных болельщиков — в несколько раз больше.