К востоку от Арбата - Кралль Ханна - Страница 3

Из Иркутска мы выехали в пять утра. В шесть пошел дождь. К семи дорога превратилась в котловину, заполненную густой жирной глиной. Автобус встал. Водитель вышел и принялся внимательно осматривать глиняное месиво, в котором увязли колеса. Понятно: тактику обдумывает. Он кивнул (мы переглянулись и улыбнулись: придумал!) и сел за руль. Через пятнадцать минут автобус выбрался из глины. Проехали двести метров. Автобус встал…

— Ничего[7], — говорили женщины, успокаивая плачущих детей, — посидим, отдохнем…

Все понимали: дождь. На то и тайга, что в дождь через нее не проехать. Хорошо хоть дорога есть и — когда нет дождя — ходит автобус. Вот уже почти год как ходит.

Стали вытаскивать припасы: пирожки, крутые яйца, хлеб. Кто-то запел: «Любимый Иркутск — середина земли…» Женщины укладывали детей поудобнее. Шофер обдумывал детальный план покорения очередного этапа глиняного месива.

Через два часа дождь прекратился. Мы проехали километров сто и услышали треск.

— Всё, — пробормотал водитель. — Вал лопнул.

— Что случилось? — спросили сзади.

— Ничего, вал.

— А, вал.

Мы снова взялись за пирожки. Ели и пели «…середина земли», кружили по окрестным деревням в поисках мастерской, а потом разыскивали механика, а потом еще ждали, пока механик сварит вал. Никто не нервничал, не ругался, не удивлялся и не давал советов водителю. Через два часа двинулись дальше.

Спускалась холодная сибирская ночь. Мужчина вполголоса что-то рассказывал, женщина сонно напевала… Автобус затормозил. Вошел кто-то высокий, сутуловатый и окликнул тех, кто стоял на остановке. В тишине сибирской ночи, сквозь шепот русских слов, на дороге через вековую тайгу прозвучал силезский выговор:

— Ну, девки, сядойта, чйго стоите…

Я поняла, что Вершина и в самом деле существует.

— Вдохни, Ханя, — сказал Петрас. — Какой воздух чуешь?

— Свежий…

— Польский воздух. Ханя, польский. Вдохни еще разок. Ну? А ты что думала! Хоть в России, хоть сибирские — мы не поляки, что ль?

Вошли в дом.

— Не тушуйся, Ханя, заходи.

Петрасо́ва уставилась, как на привидение:

— А мне нынче белье белое снилось… Поспадало с веревки, я и давай подбирать. Поутру говорю Бронеку: жди какую-никакую прибыль — и вот, нате, девка из Польши приехала. А чйго ты вся такая зеленая?..

— Да дорога эта…

— Хелька, ну-ка принеси капли!

— От болести или от слабости?

— Все неси.

Еще меня напоили отваром корня, который растет в тайге, и подслащенной сивухой («пей, Ханя, пей, сама гнала»), и «Московской» с имбирем, по-бурятски, и я почувствовала, что ко мне возвращаются силы и я могу отвечать на любые вопросы Петрасов.

— Ты из какой губернии, Ханя?

— Ты по железной дороге в Иркутск приехала?

— А чйго одна-то?

— Решила вас отыскать. Где искать, никто не знал, а мы давно слышали, что вы где-то здесь, в Сибири.

— Чудно́ говоришь, Ханя. Ой как чудно́… Это что ж, нынче в Польше все так гово́рят?

В шесть утра нас разбудил мотоцикл. Приехал председатель колхоза, бурят. Говорил по-русски и всячески распекал Петраса за то, что не сообщил о приезде делегации.

— Он не успел, — защищала я хозяина. — Уже ночь была.

— Но хоть принял-то вас, как положено иностранную делегацию?

— Конечно, даже лучше.

Председатель немного успокоился.

— Расскажите про колхоз, — попросила я, но он категорически отказался.

— Сперва позвоню в райком, скажу, что иностранная делегация приехала. Потом соберу коллектив: бригадир, передовики-трактористы, передовые доярки — чтобы вы могли поговорить с людьми. Потом обед в вашу честь.

— Зачем обед, я себя плохо чувствую…

— Ну и что. Можете не есть. Но если приезжает делегация — как же без обеда? Такой порядок…

Сел на мотоцикл и покатил в райком — за инструкциями.

Дожидаясь, пока соберется коллектив, я осматривала подворья. В Вершине их сто. На каждом — пятеро-шестеро детей и двое-трое взрослых, так что жителей в общей сложности около восьмисот.

Фамилии вершинцев: Петрас, Петшик, Масляг, Новак, Недбала, Янушек, Поспех, Вуйчик, Фигура, Викторовский, Каня, Конечный, Корчак, Лыда, Кустош, Митренга.

Имена детей: Карольча, Хеля, Марыся, Франя, Янек, Фелек, Павел, Валек, Антек.

Клички у собак польские. Чаще всего — Бурек, потому что запомнился стишок из польской хрестоматии: «Это Бурек, пес лохматый, сторожит он наши хаты». А вот кошек, которые в стишке не упоминаются, называют на русский лад. В основном они Васьки.

Из нынешних жителей деревни в Польше родилось пятеро, помнит Польшу один.

Приехали сюда поляки в 1910 году в результате реформ Столыпина: в конце XIX века были введены льготы для крестьян, желающих переселиться в Сибирь.

В эти края двинулся народ из бедных перенаселенных деревень России, Белоруссии, Украины — и Польши. Из-под Кракова и Кельце, а также из Заглембья[8] приехало сперва несколько мужиков — разведать, что такое Сибирь. До́ма рассказали: лес близко — сосну срубишь, так та прямиком в печь летит — и древесину дают бесплатно. Это решило дело. Крестьяне собрали «телеги, плуги и сундуки» и приехали «по железке». По приезде получили землю и лес, выменяли у бурятов топоры на портки, стали рубить этими топорами лес и строить дома. И остались в Вершине навсегда. Шестьдесят лет живут в Сибири. За все это время никто к ним из Польши ни разу не приехал. Польские газеты они не выписывают, потому что читают с трудом. Учитель польского языка был до 1929 года. До 1941-го был ксендз. Рождество и Пасху празднуют по католическому, а не православному календарю. Молятся только старики, но детей крестят все. Поскольку священника нет, крестят сами. Специально в свое время съездили в Иркутск к ксендзу, чтобы научил, как лить воду и что говорить. На похоронах поют по-польски, но с этим стало сложно — поумирали те, кто знал обрядовые песни.

Национальных костюмов ни у кого уже нет. Последним был краковский — у Мирека Блажея, но Блажей наказал себя в нем похоронить. На кладбище надписи по-польски: Конечная Моника Юзефовна, Янашек Роман Станиславович. С ошибками: например, в слове «umarł» («умер») нигде нет концевого твердого «ł». Все велят хоронить себя «в родной земле, в Вершине стало быть» — даже те, что разъехались и в браке с русскими. Русские жены и мужья привозят откуда-то из России гробы и говорят: «Таково было его (или ее) желание».

На всех могилах кресты. На одной — крест и красная звезда. Тут лежит Владек Новак, комсомолец. Отец Владека хотел поставить крест, а комсомол — звезду, так что звезду прикрепили к кресту.

На могиле Витека Куцека торчит из земли бутылка «Московской», накрытая стаканом. В православный день поминовения — родительскую субботу — русские приходят на кладбище поминать родных. Едят, пьют, плачут, а что не допьют и не доедят — оставляют усопшим. Так что недопитая водка на могиле означает: на польское кладбище приходили помянуть Витека Куцека его русские друзья.

Русских друзей у вершинцев много. Русские дети говорят по-польски, а Колька Даниленко играет на гармошке «Czyje to polusie nie orane, mojego Jasiecka zaniedbane» и «Dziewczyno ty moja, ty ulubiona, daj buzi, daj buzi, będziesz zbawiona…».

Говорят они на диалекте, вставляя переиначенные на польский лад русские слова. Не осознавая этого. Только учительница, преподающая в русской школе, смутно догадывается, что язык, на котором она говорит, — не литературный. Она задает мне массу конкретных вопросов: «А как правильно сказать: надзевалка или надзеволка?» — «А что это такое?» — «Ну, сорочка». Или: «Когда говорят kiej, а когда — kaj?..[9]»