Купание в Красном Коне - Яковлев Александр Алексеевич - Страница 8

Через разломанную хоккейную коробку, мимо гаражей он было двинулся от полумрака двора к ярко освещенному шоссе. Однако Джейсон остался сидеть на месте. Пришлось вернуться, взять его за ошейник и протащить несколько шагов, чтобы пес вспомнил, как перебирать лапами.

У шоссе Старов присел на поваленный ствол клена. В старину вдоль дороги простиралась обширная усадьба с садом. Теперь лишь кое-где высились дряхлеющие деревья-великаны, а весной, когда снег сходил, но трава еще не появлялась, проступали из земли остатки древнего кирпичного фундамента.

Старов достал из внутреннего кармана стеклянную плоскую фляжку. Приложился, крякнул, бережно разложил на коленях открытки.

На первой, черно-белой, фотографической, застыл в напряженной позе в кресле с прямой высокой спинкой изможденный старик с коротко постриженными усами и бородой. Под расстегнутым фраком виднелась надетая наискось широкая муаровая лента. Накрахмаленные манжеты нависали над крупными ладонями с широкими ногтями.

— И был это, братец ты мой, не кто иной, как капитан Копейкин… М-да… На самом же деле — мсье Пастер. Почетный член Петербургской академии наук. С инфекцией боролся, сражался, аки лев. Словно предчувствовал, во что мы тут вляпаемся. А вот что пишут… «Софье Федоровне Крапивиной. Новинский бульвар, дом Усковой, № 34. Москва, 2-го/15 марта… Дорогая С. Ф. Все Ваши живы и здоровы. Дочка Ваша также. Последний раз она приезжала сюда пароходом, так как не любит путешествия на лошадях…» Слышь, Джейсон? «Я работаю в санатории сестрой милосердия и начинаю приобретать душевный мир. Сердечный привет С. Г…» Тут далее вверх ногами, «…привет С. Г. и всем Вам. Н. Лихицкая…» Или Лищицкая… Итак, они не любили путешествовать на лошадях и стремились к душевному миру. И за то мы выпьем по глоточку, так ли, Джейсон? Ну не смотри с укором…

В этот поздний час по шоссе еще изредка проносились машины. Где-то сзади у домов звонко ахнула об асфальт бутылка.

— Тебе что… Ты блаженный, припадочный, эпилептик… И не дано тебе знать, как ловко подлая старость обкрадывает лик человеческий. Знаешь как? Нанесет едва видимую морщинку, словно художник кистью, и отскочит, затаится, с ухмылочкой наблюдая, как ты охаешь да эхаешь над ненужным тебе украшением… Ну, месяц потужишь, другой, привыкнешь… И тут тебе сразу две морщины влепят из засады! Тут уж только вздохнешь да махнешь рукою. А ей только того и надобно. Налетает и начинает сладострастно топтаться на твоей физиономии. Но ты с утра так опух с похмелья, что уж и неразличимо — где морщины, где складки от недвижного тяжелого сна… А дальше дело известное, уж не до физиономии. Бог с ним, с ликом. Начинаешь судорожно душу обыскивать — осталось ли в ней чего?

Старов отхлебнул еще. Во фляжке оставалось граммов двести.

Вторая открытка, перегнутая пополам, а теперь разглаженная на колене, представляла невнятное нагромождение кустов и камней над светлой полосой пустого пространства, должно быть воды, ибо надпись гласила, что это «Берегъ Днѣпра у Потемкинскаго Сада». В правом верхнем углу черными чернилами и мелким, едва разборчивым почерком обозначено: «Екатеринослав 18/VIII-1904». Тут же, внизу, по белесой глади Днепра рябью бежали строки:

— «Сижу на камне и с восторгом мысленно переживаю дни 7—16 авг., проведенные в Крыму с моею цыпкою и…» Непонятное слово… «…Скорее бы приходило I/X! Осмотрел три завода. Куфнер в отпуску — очень досадно! Пользы масса. Много новых знакомств. Крепко, крепко целую. — Твой В.» И кого же целует В., да еще и крепко? Так… «Ея Высокородию Анне Федоровне Беклешовой. Феодосия. Земская ул., д. Костова». Н-да, пользы масса и восторга. А ныне — на помойке… Х-хе! Помнишь, как статуэтку гарднеровскую нашли? А Екатеринослав у нас, братец ты мой, Днепропетровск нынче. А может, и наоборот. Черт их разберет.

На другой стороне шоссе, напротив того места, где восседал Старов, остановился белый бульдогообразный джип с никелированной рамой на радиаторе. Почти в бампер ему ткнулся темный приземистый, хищного вида лимузин. Блеснув в свете фонарей, открылись дверцы.

— Ну вот, опять, — вздохнул Старов. — Ну почему я? А, Господи?

Четверо пассажиров — две женщины, двое мужчин — уже толпились на обочине, что-то обсуждая, сначала негромко, затем все более разгорячаясь. Вот уже мужчины принялись размахивать руками в опасной близости у лиц друг друга, а женщины старались их успокоить.

— И почему я их не люблю? Или это та же старость с ее брюзжанием и раздражительностью? Пожалуй, нет, а, Джейсон? Ну тогда почему? Если честно? Потому что они богатые, сытые, самодовольные? Нет… Я тебе так скажу: они оскорбляют мои эстетические чувства! Хм… После того, как я сам выбрался из помойки… А может, дело в том, что я неудачник? Я ведь тоже хотел разбогатеть, да! Но увы… И я даже понял, в конце концов, почему мне не стать богатым. Я просто не знаю, что делать с деньгами. Залиться водкой? То-то… А коли не знаешь, что делать с деньгами, братец ты мой, они к тебе ни за что не пойдут. Или пойдут, но ненадолго. Быстро сообразят, с кем имеют дело. А стало быть, дело не в зависти. Определенно — в эстетических чувствах. Оскорбленных и униженных…

Старов вновь достал фляжку, уронив третью открытку. Приложился, хлебнул, захватывая губами стекло винтовой нарезки.

— Уух!.. Но, отдавая должное квазисправедливости этого мира, спешу заметить, что и они, эти милые ребята, в свою очередь, душевных чувств ко мне не питают. Нет, не питают… Если их взгляд и падает на меня, случайно, они инстинктивно понимают — это чужой! И видят в тебе досадную помеху, раздражающую. Или забавную, но в целом — лишнюю. Или просто прикидывают, насаживая на взгляд, как на вертел, ценность твою. Ах, дьявол! И ведь приходится терпеть… А бывало… Эх, как бывало во времена-то старинные! Скажем, не понравилась музыка, которую некто, предположим, заказал для дам-с. И ты эдак подходишь и громогласно заявляешь: «Вы, сударь, сделали невежливость, так не угодно ли извиниться. Иначе будете иметь дело со мной». И тебе в том же духе ответствуют: «В чем извиняться, полковник, я не знаю. Что же касается вас, то я к вашим услугам». — «Так до завтра». И завтра поутру, братец ты мой, на двенадцати шагах (не на шести, Боже упаси, не бретеры, чай!) — ах, взлетели вороны с ветвей, осыпая пушистый снег прощальной завесою… И ты отмахиваешься от пули, которая с тобою, Старов, летит уже в вечность; открещиваешься от смерти, с которой уже неразлучен… Но честь!

Старов смахнул набежавшую слезу, выпил.

Между тем ссора на шоссе разгоралась нешуточная. Крепкие молодцы петухами наскакивали друг на друга, девицы удерживали их от кровопролития. В мертвящем свете ртутных ламп машущие руками фигуры выглядели призрачно.

И вдруг звонко над дорогой разнеслась пощечина. Одна из девиц, взвизгнув, отлетела к колесу лимузина.

— Ну, так и знал, ну так вот и чувствовал! — Старов вскочил на ноги и посмотрел на Джейсона. Пес виновато опустил голову. — Да? Видел? Видел? Ну что? Ударили женщину! Понимаешь ли ты, что в твоем присутствии ударили женщину? Ну, вот что делать, а? Скажи, что? — Старов заметался вдоль ствола. — Тебе хорошо, ты эпилептик, у тебя в башке полторы мысли, да морда совестливая… А я? А мне каково? Мне-то что делать? Допустим, отговорки всегда найдутся. Да хоть бы вот и такая: ну какая это женщина? Давай даже вслух произнесем: ша-ла-ва. Шалава! Так их всегда на Руси звали, нечего морду воротить. И пусть они друг друга лупцуют… Тем более что ты их не любишь… Но напрашивается и мысль иная. Ведь именно от них пойдут поколения сытые и здоровые, без комплексов. Мышцы нации! Ты вот на себя посмотри. Посмотри, посмотри! Что? Стыдно? То-то… Однако же нельзя забыть и… дуэль! Тоже и предки наши, не слабые люди были. И при том в своих палили, не в таких вот чужаков. Н-да…

Старов остановился, присел, вновь извлек фляжечку.

— И что самое подлое — вот так мы с тобой можем рассуждать до бесконечности. Тут нас хлебом не корми, — зло сказал он. — Ибо не ведаем, что есть черное и белое, но зрим массу оттенков, в которых копаемся и тонем, тонем, исчезаем, оставляя после себя лишь круги, но не действия. А эти, — он кивнул в сторону шоссе, — эти четко знают, что хорошо, что плохо. Что хорошо и плохо лично для них. Мы же… Черт!