Купание в Красном Коне - Яковлев Александр Алексеевич - Страница 7

И несколько лет не было о нем ни слуху ни духу. Городскую квартиру свою он сдал незнакомым людям, и когда кто-нибудь из нас звонил, надеясь на внезапное его появление, чужой голос бесстрастно отвечал: «Их нет. И скоро не обещали». И тихое, дурманящее, как наркоз, забвение постепенно стирало имя Епифания из бесед наших.

Но однажды летом я, хоть и не принадлежал к числу тех, с кем Епифаний во времена былые делился сокровенным, именно я получил от него краткое послание, записку с приглашением посетить его и с обстоятельным описанием маршрута.

Не скрою, лестно было оказаться единственным удостоенным такой чести. И вновь имя Епифания всплыло за нашим столом, уже далеко не столь праздничным, а сотрясаемым отголосками всех тех катаклизмов, что, подобно затяжным дождям, не покидали нас, лишь усиливаясь.

И уже в дверях я кивал головой, выслушивая все вопросы, которые передавали самые умные из нас Епифанию, полагая, что уж он-то, вдали от суеты, разрешил недюжинным умом своим их немало.

Руководствуясь наставлениями его записки, я довольно легко проделал путь мой, последовательно меняя поезд на автобус, а последний — на собственные ноги. Я не знал, что привезти Епифанию, и потому рюкзак мой был легок, содержа лишь подарки для его сына да только что вышедший стихотворный сборник наших общих приятелей. И купленные в складчину французские духи для Адели, для незабываемой нами Адели.

Изба его стояла на краю деревни, на юру. Дальше тянулось кустистое, не запаханное поле, упираясь где-то на горизонте в темную полосу леса. Пейзаж этот отчего-то опечалил меня своею пустотою. И дом, бревенчатый, серый, кое-где замшелый, с чуть подсевшими нижними венцами, никак не отвечал моему ожиданию безмятежной обители.

Епифаний, нимало внешне не изменившийся, довольно холодно отнесся к сборнику и автографам авторов. Открыв наугад посередине и прочитав несколько строк, он отбросил книжечку на широкую, прочно стоящую кровать с лоскутным одеялом. Больше живости к подаркам проявил его наследник, Митя, крепкий и бойкий мальчик, в котором с трудом угадывался некогда задумчивый златокудрый херувим. Адели, долгожданной Адели не было, она уехала, как кратко мне пояснили, в близлежащий город за покупками.

Обменявшись малозначащими фразами о здоровье, знакомых и прочем, мы ненадолго замолчали, наблюдая за мальчиком, увлеченным привезенными игрушками. Затем Епифаний предложил мне пройтись в огород. Мы вышли из избы.

Обведенный невысоким и редким дощатым забором, участок соток в восемь был покрыт грядками различной и странной конфигурации, в которой за буйной, покрывающей их зеленью с трудом, но угадывались буквы. Епифаний вел меня среди посадок, любовно осматривая дела рук своих, на ходу что-то подправляя, что-то выдергивая.

— Знаешь ли ты, — вдруг остановившись и оборотясь ко мне, спросил он, — что значит собрать урожай?

И сам ответил:

— Это значит рано-рано утром выйти к росной земле, встать на колени, тихонько постучать в нее и смиренно просить: «Я кушать хочу».

Я решил, что настало время для тех вопросов, что вез я с собой, с трудом удерживая их в памяти. И некогда близкие Епифанию люди спросили его моими устами. Но не было им ответа. Он лишь поморщился с досадою и сказал:

— Как и прежде, даже говоря о самом страшном и больном для нас, мы обсуждаем ситуацию нереальную, сказочную. И потому слова наши так далеки от цели, как бы мудры они ни были. И нам нет смысла жить лучше, потому что жить лучше будем все равно не мы. Бог весть, отчего так у нас, но у нас так всегда. И да пребудет.

И направился в избу. Там молча принялся накрывать на стол. И пока ставились на скатерть блюда с многочисленными солениями и просто свежей зеленью, я перелистывал привезенный в дар сборник, прерываясь на милую болтовню с Митей.

— Но послушай, — сказал я после того, как был утолен первый голод, — не пишешь ли ты стихов? Многие из ожидающих меня там бились об заклад, что привезу им строки Епифания нового, непривычного, но столь же даровитого…

И вновь поморщился он. И указал на стол.

— Вот мои слова и мысли. Я их высказал руками и скрепил потом. И дали они всходы. Ты видишь и ощущаешь плоды. Они теперь в тебе. Кто знает, чем они для тебя отзовутся?

Более не задавал я тех вопросов. Но о хозяйстве своем он рассказывал много, охотно и добродушно.

Развязка же нашей встречи оказалась неожиданной для меня. Епифаний вдруг, словно вспомнив о чем-то более важном, чем визит гостя издалека, замолк, затем сказал, глядя в стол:

— Вот и все, за чем пригласил я тебя. Более мне сказать нечего. И что тебе длить здесь твои часы? Поезжай с Богом.

И оборотясь к сыну, добавил:

— А нам пора к земле. Мы своим трудом живем. Правда ли, Митя?

И послушный мальчик оставил игрушки и подошел к отцу. — Что тебе дать с собою? Овощей ли каких? Солений?

Но я отказывался от всего, задетый столь странным приемом.

— А, знаю, — сказал Епифаний. — Вот же для тебя.

И снял с печи полотняный мешочек.

— Здесь мой самосад. Помни же меня и люби.

И не смог я отказаться.

— Так ли спасибо, — сказал я. — Однако ж постой, позволь мне дождаться хотя бы Адели. Ведь у меня к ней презент и поклоны.

Тягостно для меня прозвучало его недолгое молчание.

— Не стоит тебе дожидаться Адели, — сказал Епифаний. — Да и не узнаешь ты ее в женщине, прячущей кудри под грубым платком, а нежные ступни — в тяжелых сапогах. Ступай с Богом.

Что оставалось делать?

У крыльца, впрочем, задал я ему еще один вопрос, уже мой вопрос:

— Отчего ты позвал меня, именно меня?

Он ответил с готовностью:

— Оттого, что ты не столь красноречив. Оттого, что ум твой, да простишь мне, не столь жаден до тайн мироздания, равно недоступных ни глупцу, ни мудрецу.

Выходя из калитки, я оглянулся, сказал негромко:

— Мы будем вспоминать тебя.

Епифаний промолчал. А сын его, глянув вверх, на отца, робко махнул мне рукой на прощание…

Я сидел в траве у автобусной станции, курил неумело свернутую самокрутку, давясь крепчайшим горлодером. Крестьяне ожидали автобуса, который повезет их с туго набитыми мешками к ночному поезду, к тому самому поезду, где мне предстояло о многом подумать в прокуренном тамбуре. Подумать лежа, Бог даст, на третьей полке в общем вагоне. Мне надо было подумать, почему же он пригласил меня и что хотел ответить моими устами вопрошающим. Подумать, как я расскажу ожидающим меня о том, что они никогда больше не увидят Адели, лебединокрылой душою Адели…

Лунность бытия

«Ай, Старов, Старов, какое непростительное легкомыслие… Ну зачем ты родился здесь? Вот теперь и жизнь твоя — водка вечером, да и водка-то дрянная, тоска и тупость, и ночные постыдные прогулки с припадочным псом, и помойки… И эта луна…»

Особенно луна. Неведомо где бродя молодым серпиком, она, наливаясь гнойным полнолунием, слепо и страшно пялилась в окна холостяцкого жилища Старова и, лопнув к концу отмерянного срока, вновь с убылью уходила в иные пространства.

— Нет, Джейсон, в полнолуние она просто подходит ближе к Земле, вот что я тебе скажу. Видишь, какая огромная? Подходит и запугивает. И никому дела нет. А присмотреть бы надобно за луной, присмотреть, неладно с ней что-то…

Джейсон, крупный кудлатый пес, опустив ушастую башку, клацал отросшими за зиму когтями по подмерзшему к вечеру грязному февральскому снегу. А потом, когда Старов рылся в помойке у дома номер 6, Джейсон сидел рядом на тротуаре, брезгливо отвернувшись от смачных запахов.

— Эх ты, интеллигент… с хвостом!

Нынче помойка побаловала тремя открытками начала века. Смахнув с них крошки льда и мусора, Старов бережно опустил находку в карман ватника.

— Ну, пойдем посмотрим, что нам сегодня пишут.