Купание в Красном Коне - Яковлев Александр Алексеевич - Страница 74

В начале декабря умер Дед.

Мой друг целиком ушел в хлопоты о похоронах. Я по мере сил помогал ему.

В тихий и солнечный морозный день вся родня Деда собралась у морга больницы в Кузьминках. Я был там и видел черные волосы, смуглые лица, темные одежды и пурпур цветов.

Собрались и все приятельницы Деда, среди которых, к немалому удивлению, были и совсем молодые женщины с мужьями и детьми.

Мой друг практически один занимался похоронами. Все как-то оцепенели, застыли, чувствуя исчезновение незамечаемой прежде, но так необходимой теперь опоры. А мой друг, казалось, понимал, что Дед не умер, а просто перешел в какое-то иное существование и по-прежнему нуждается в помощи и заботе.

В отделанной белым мрамором большой зале морга звучала прощальная музыка и мы проходили мимо стоящего на постаменте гроба с телом Деда. Мой друг успевал поддерживать рыдающих тетку и мать, поправлять цветы, принимать соболезнования.

Каждая из приятельниц Деда целовала моего друга в лоб…

Но уже торопил распорядитель морга, торопил водитель катафалка, суетились родственники, распределяясь по автомобилям. И на кладбище была спешка. Подгоняли бедолаги-могильщики, торопившиеся погреться у очередной бутылки…

Когда мы выходили с кладбища, таксист стоявшей у ворот «Волги» крикнул из окна:

— Ну, граждане, быстренько, куда катим?

— На, возьми, — сказал мой друг, протягивая ему червонец, — и катись быстренько знаешь куда?

— Зачем ты так? — сказала мать. — Он-то здесь при чем?

— А при том, — сказал мой друг. — При том, при чем и все.

Зима продолжалась. Вскоре умер запоем пивший отец жены моего друга. Похоронив отца, она уехала отдохнуть от всех последних событий в какой-то горный санаторий.

Мы теперь сидели вечерами в квартире моего друга вдвоем. Веселье переместилось этажом выше — туда въехала юная пара, обремененная массой жизнерадостных и любящих музыку друзей. Когда пляски наверху на минуту стихали, мой друг словно прислушивался к чему-то и говорил:

— Будто рушится что-то… Вот опять. Слышишь?

Но я не слышал ничего. Мороз потрескивал за окном.

А мой друг, не сказав никому ни слова, вдруг продал автомобиль. Когда я спросил о путешествиях на дачу, он сказал негромко:

— Теперь это уже не важно.

И вот. В тот вечер. Его не оказалось дома. У меня был собственный ключ от его квартиры, я зашел, выпил чаю и стал ждать его. До часу ночи он так и не появился. Я лег спать. Проснулся от щелканья замка входной двери.

— Как дела? — спросил я привычно, пока он снимал пальто.

— Хреново, — сказал он. — И даже очень. Мать арестовали.

— Ты что несешь? — не понял и не поверил я.

Он молча ушел в ванную. Я накинул одеяло на плечи и направился в кухню ставить чайник. Часы показывали четверть четвертого. Потом мы пили чай, мой друг рассказывал:

— Меня пригласили к начальнику лаборатории. Там сидели люди в штатском. Показали удостоверения, документы на обыск. Поехали сюда. Пригласили соседей понятыми… Те все смотрели, что же тут описывать… У нас сокровищ-то: ее пианино, телевизор да стенка — свадебный подарок нам от матери. Ну еще цепочки, брошки Рыжей. Эту мелочь забрали. В общем, времени много не заняло. Когда они ушли, я поехал к матери. Там был один отчим, совсем обалдевший. У них произошло примерно то же самое. Описали имущество, забрали золото и сберкнижки. Отчим в совершенной панике, считает, что его жестоко обманули, и вообще, жизнь кончена… Мать ругает… А все дело в каких-то незаконных досках на даче. Да… Забыл сказать. Мать возили и на дачу. Там тоже все обмерили и описали. Когда меня спрашивали насчет машины, я сказал, что машину продал, а деньги отдал матери. Вот… От отчима я поехал к тетке. Она уже все знала, что-то прятала, куда-то звонила, кого-то упрашивала разузнать. Потом я ездил по родственникам, получил массу советов. Башка ничего не соображает. Давай спать… А деньги за машину я спрятал. Еще пригодятся. Для матери… Большего у меня ничего нет. И ничего не понимаю. Ничего… Давай спать.

Он не спрашивал у меня советов. Их у него было больше, чем нужно ошеломленному человеку. Да и советы были от людей гораздо более квалифицированных, нежели простой смертный.

Мы легли. И единственное, в чем я был убежден твердо, — испытания для моего друга только начинаются.

…Где-то примерно с неделю мой друг пропадал с утра до ночи по юридическим консультациям и у таинственных лиц, имеющих связи. Пару раз его вызывали на допросы, ничего нового не добавившие к тому, что он уже говорил или знал от матери. А от нее никаких известий не было.

Отчим ото всех скрывался, а если на него удавалось выйти, от разговоров отказывался, проклиная всех и вся. Однажды ночью мой друг не выдержал, вскочил с постели и стал собираться.

— Сейчас-то он должен быть дома, — сказал он, имея в виду отчима. — Хоть что-нибудь да я из него выколочу.

Он вернулся под утро.

— Действительно. Были какие-то машины. С досками для дачи. Я и сам одну помню. Но также помню, что мать ее оплачивала. А вообще машин было штук пять… Неужели она что-то забыла?

— Ну даже если и что-то… — сказал я. — Какой может быть шум? Так, условно… Просто какая-то накладка…

— Да нет, — сказал он, посмотрев на меня внимательно. — Условным тут не отделаешься. Мать-то работала по снабжению. Так что… Использование служебного положения, взятка и так далее. Столько статей намотают… И ты особо не старайся выбирать слова. Мне ведь это неважно: виновна она или нет… Это моя мать. И все, что она делала, — делала для нас. Пусть лучше судят нас, меня… А она? Она — старый больной человек, который даже не в состоянии понять, за что ей такое. Ей, если подумать, просто не повезло. Ведь сколько лет так жили: ну взял, достал… Об этом и говорить-то уже все наговорились. И она не вдумывалась. Она привыкла! Ей и в голову не могло прийти, что времена изменятся! Знаю, знаю! Ты хочешь мне возразить. Что во все времена надо быть честным и так далее. Ну да. Верно. И я, я! — с тобой соглашусь. Но скажи об этом женщине, матери, которая знает только одну истину: ее ребенок должен быть не хуже других. Это ее единственный аргумент, но против него все ваши слова бессильны… И когда она сидит на одной скамье с теми, кто действительно хапал… Знаешь, это просто бред. А тут еще национальность. На нее же так и смотрят: ага, армянка, конечно… Откуда у нее деньги? Понятно. А то, что она на Севере вламывала с этим… подонком и его заодно тащила, чтоб не спился раньше времени. Удивительно, как легко — взять и поменять времена. Всё. Теперь все хорошо и честно! Никаких проблем.

Через несколько дней вернулась его супруга. Он все ей рассказал, заключив такими словами:

— Лучше тебе сразу уйти. У меня теперь не будет сил и возможностей заботиться о тебе.

— Я подумаю, — сказала она и ушла в комнату, закрыв за собой дверь.

Несколько минут были слышны ее шаги в комнате, потом три неуверенных аккорда фортепьяно…

Через час она вернулась в прокуренную кухню и сказала:

— Я всего лишь обычная баба. Я хотела спокойной, с достатком жизни. Этого уже никогда не будет. Постараюсь побыть с тобой сколько смогу.

— Сейчас уходи, — сказал он. — А если боишься, что будут за уход осуждать, так ведь и потом осудят. Даже те, кому эта история до лампочки. Зато позже тебе будет жаль всех тех усилий, что ты потратишь на мое утешение. Тем более что оно мне не нужно. А потом начнешь упрекать…

— Не начну, — сказала она.

— Ребеночка вам надо было завести, — сказал я.

Она так посмотрела на меня, что я все понял и без слов. Но она еще и сказала:

— Иди к черту, придурок. Нашел время наступать на мозоли. Да мы, может, потому и не «заводили ребеночка», что ждали: вот-вот будет все, не надо будет думать, во что одеть и чем накормить… Не на сто же двадцать… А теперь что? Родить и сказать ему: твоя бабушка воровка, а родители нищие?

— Не говори так о матери, — сказал мой друг.