Купание в Красном Коне - Яковлев Александр Алексеевич - Страница 73

Будущность их тем не менее уже была где-то запрограммирована и особо их не волновала. Они знали, что по прошествии энного срока им будет предоставлена следующая должностная ступень, оклад и так далее. Колея была не просто наезжена, она была до блеска, до ледяного скольжения отполирована. И если изредка они и материли эту колею, то все же с пониманием того, что она-то и является гарантом их грядущего.

Вот в один из таких визитов на работу к моему другу он и попросил меня подождать конца рабочего дня. Потом мы вышли из подвальчика во двор, и он подвел меня к синему автомобилю «жигули».

— Цвет «адриатик», — сказал мой друг, стараясь быть спокойным. — Тринадцатая модель. Прошу.

Я даже не успел удивиться.

Дело в том, что сама идея машины уже давно витала где-то возле моего друга. Он мечтал о ней, изредка поговаривая о северных деньгах матери.

И сейчас, сидя среди свежих запахов кожи, пластика и бензина, наблюдая, как он устанавливает кассету в уже пристроенный им магнитофон, мне казалось уже знакомым это ощущение тихой музыки, несущейся вместе со мной по ночному шоссе среди летящих за стеклом огней города, который вдруг становится таким нарядным и чистым…

Нет, что ни говори, автомобиль — это нечто, дающее нам чувство пусть мнимого, но властвования над пространством и временем. И в частном порядке!

А мнимого потому, что власть эта все время расшатывается расходами на ремонт и содержание этой лакированной твари, в конце концов добивающейся, чтоб властитель стал покорным рабом.

Но в случае с моим другом я не сомневался, что это властвование-рабство будет иметь достаточно гармоническую форму. Мне даже казалось, что он расстроен полной исправностью автомобиля, так уж ему не терпелось показать, что механизм попал в надежные и достойные руки, к любящему и понимающему живому существу.

— Куда поедем? — спросил он тоном таксиста. И сам же ответил: — Поедем к Рыжей.

Так он называл свою супругу.

Вообще, тема «автомобиль и супруга» заслуживает отдельного разговора.

После того как иссякли восторги Рыжей, после того как иссякли восторги моего друга по поводу восторгов Рыжей, наступило время практических выводов. У Рыжей немедленно оказалась целая куча дел, по которым необходимо было отправиться именно в автомобиле. А стало быть, был необходим и супруг, чьей воле были послушны колеса.

Но постепенно эта бесцельная трата бензина и равнодушие супруги к загнанному зверю стали раздражать моего друга, на время превратившегося в личного шофера. Постоянное присутствие на соседнем сиденье Рыжей с неизменной сигаретой в руке и с требованием «врубить» магнитофон на полную мощность с каждым разом все меньше радовало его.

— Расселась, — ворчал он. — Ремень пристегни.

— Грубиян, — отвечала она, не поворачивая головы и сохраняя на губах полную достоинства улыбку.

Право, можно было простить ей эту — невинную — игру в надменность по отношению к «пешим». Можно понять, что здесь, среди сверкающего и дорогостоящего железа она забывала о стирках, уборках, обедах и неприятностях на работе.

А мой друг считал неестественным и несправедливым, что эти десятки лошадиных сил должны покорно везти существо, ни дьявола не смыслящее в радиаторах, карбюраторах и свечах.

Автомобиль, тонко чувствующий настроение хозяина, тотчас же стал, в свою очередь, демонстрировать недовольство по поводу присутствия посторонних в салоне. Он прихлопывал дверцами подол ее платья, резко тормозил или так круто поворачивал, что она частенько таранила лбом-бом-бом стекло. Возможно, автомобиль просто ревновал. В этой необъявленной войне автомобиль мог рассчитывать на прочность стали, женщина — на многовековую практику упрямства и хитрости. Она сообразила, что праздное катание не способствует завоеванию авторитета у мужа и механизма. Ей-богу, сама сообразила! Она стала предлагать загородные прогулки, где, попроще одетая и не с таким надменным видом, брала в руки тряпку и безропотно холила автомобиль, пока супруг пытливым оком высматривал какую-нибудь неполадку в безукоризненно отрегулированном механизме.

Автомобиль открыл моему другу виды на жизнь общества со многих сторон. Они побывали на Варшавке в «сервисе», посетили «черный рынок», живущий под покровом ночи на Кольцевой дороге. Они рассматривали выставленные на продажу, как будто за дверь, поизношенные автомобили в Южном порту. Они узнали таинственные, с паролями и явками, «левые» заправки и полулегальные формы обслуживания вечерних пассажиров. Их занимали вопросы автомобильной и топливной промышленности и хитрости домашних умельцев, изобретающих приспособления, экономящие горючее, но укорачивающие автомобильный век.

Теперь при встрече мой друг сыпал такими головоломными терминами, что я уже с трудом понимал его. Он часто стал пропадать на консультациях и ремонтах автомобилей своих старых и новых знакомых, которых становилось все больше…

Идея автомобиля стала работать сама на себя, не имея стороннего практического выхода.

Судьба подправила систему.

Матери моего друга на работе выделили участок земли где-то под Волоколамском. Без автомобиля нечего было и думать «поднять целину» в такой дали. И потому «жигули», тринадцатая модель, цвет «адриатик», были привлечены к отбыванию гужевой повинности. Автомобиль не роптал, охотно подставляя оснащенный теперь багажником загривок под различные грузы, ведущие свое происхождение из недр деревообрабатывающей промышленности.

Я был пару раз на «даче»… Хотя, какая уж там дача? Просто место, где предполагалось выстроить двухэтажный терем среди овоще-фруктового изобилия нечерноземной полосы.

Совсем недавно тут был дикий лес со своими дикими нравами: расти там, где хочется, не думая о чьем бы то ни было неудобстве. Теперь прежнее буйство было поделено на квадратики частных владений, где естественной природе давались уроки хорошего тона посредством топора и лопаты.

Мой друг любил деревья и уговорил мать не следовать примеру соседей, сносящих под корень все, что выступало хоть вершок над землей. Мать, скрепя сердце, согласилась, пожалев о будущих несобранных мешках картошки. Но благодаря ее скрепленному сердцу, участочек представлял впоследствии крохотную лужайку вокруг трех могучих берез да двух разлапистых елей, под которыми счастливо продолжали свой род неунывающие крепенькие подберезовики. Глядя на них, добрел взглядом отчим, вечно что-то строгающий, пилящий, прибивающий, — это действовал принцип супруги — никогда не оставлять его без дела, потому как в бездействии мысль отчима тут же начинала описывать сужающиеся круги около чарки.

Вообще, мать моего друга была очень хлопотливой, а следовательно, и очень нервной женщиной. Сказывалась и кровь. Целый день витал над участком ее голос, призывающий и направляющий. И вообще, ей представлялось, что только благодаря именно ее непрестанным усилиям хоть что-то да изменялось в ее жизни и жизни близких. Близкие же, казалось, нисколько не ценили ее усилий, а, наоборот, делали все, чтобы только помешать своему же благополучию.

Она указывала всем и вся. В основе указаний лежала непоколебимая уверенность, что только она знает, как правильно надо жить. Мой друг с грохотом отбрасывал молоток и с акцентом, который прорезался у него только в общении с матерью, восклицал:

— Послушай! Кто в конце концов делает?! Ты или я?!

Мать слезно обижалась и шла руководить отчимом. Но тот на все ее замечания никак не реагировал, давно приученный собою к мысли, что с женщиной лучше не спорить, а продолжать то, что ты начал. Не добившись понимания и здесь, мать начинала давать уроки хорошего тона Рыжей. Дело кончалось скандалом, поскольку последняя также имела не менее непоколебимую уверенность в вопросах правильности жизни. Внезапно объявлялись взаимные обиды, мелкие счеты и слезы.

Я приехал второй раз сюда уже осенью, когда дачники готовились к зиме. На участках было малолюдно, а золотая полоса далеко отброшенного леса отбивала эхом одинокие удары молотка по ставням. По широкой грунтовке, проложенной пьяненьким бульдозеристом, я проходил мимо всевозможных изб, домиков и целых дворцов, соответствующих идеалам и возможностям строящихся… Странное это было зрелище — жилища полугорожан-полукрестьян, пытающихся дотянуться хоть кончиком пальца до земли и тут же присвоить себе все, до чего дотянулся этот самый кончик. Кое-где виднелись одинокие деревья на участках да еще не выкорчеванные пни. Вечерний костерок тянулся столбиком дыма прямо вверх, к ясному звездному небу, предсказывающему морозную ночь, приближающуюся зиму и изменение интонации судьбы.