Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала (СИ) - Фурсова Диана - Страница 39

— О, — старуха хмыкнула, — теперь я, значит, тоже у вас в приличных больных.

— Нет. У меня приличных нет вообще.

Старуха довольно оскалилась беззубым ртом и исчезла из проёма.

Алина сложила лист пополам. Потом ещё раз. И спрятала в отдельную тетрадь — не к прочим бумагам, а туда, где уже лежали письмо с вензелем Равенскар, список дежурств, заметки по северному крылу и первые записи о семьях пропавших солдат.

Отдельная папка для гнили.

Очень полезная вещь.

— Мира, — сказала она. — Закрой кабинет для приёма на час.

Мира, бледная ещё после дыма, но уже снова собранная, тут же выпрямилась:

— А если кто-то придёт срочно?

— Если кровь, судороги или ребёнок синий — сразу ко мне. Если просто кашель, мозоли и мужья, которые внезапно вспомнили о старых ранах после бесплатного приёма — пусть ждут.

Мира кивнула.

— Да, миледи.

— Ивона, ты остаёшься.

— Разумеется.

Алина обвела взглядом стол.

Ключи. Стопки чистого льна. Тазы. Ножницы. Иголки — пока ещё грубые, толстоватые, но уже отдельно от прочего железа. Два пузырька местных настоев. Лекарская книга Освина, которую он, к счастью, не успел сжечь или “потерять”. И понимание, которое стало окончательным: если она хочет выстоять, одного дара видеть рану мало.

Нужен порядок.

Люди.

Руки.

Система, которая будет работать, даже когда у неё самой не останется сил поднять голову.

И ещё — свои.

Не по крови.

По делу.

— С этого часа, — медленно произнесла Алина, — мы перестаём быть просто комнатой, куда несут полубольных и полуживых. Мы будем работать как надо.

Мира и Ивона переглянулись.

Очень по-разному.

Мира — с готовностью человека, который уже выбрал сторону и теперь только ждёт, что делать руками.

Ивона — с настороженным, трезвым интересом женщины, много лет прожившей среди хозяйственных ключей и отлично знающей, что любой новый порядок сначала требует мыла, потом замков, а потом крови.

Хорошо.

Такие ей тоже нужны.

— Мне нужны две помощницы, — сказала Алина. — Не болтливые. Не боязливые. Те, кто умеет слушать и повторять, а не хлопать глазами, когда я говорю “чистое” и “грязное”.

— Мира уже одна, — заметила Ивона.

— А вторая?

— Грета из прачечной, — сразу ответила Мира. — Не старая Грета, что у двери сидит, а младшая. Рыжая, с веснушками. У неё трое младших братьев, она умеет держать детей и не боится крови. Когда у кузнеца руку придавило, именно она тряпками перевязала, пока мужики орали.

Отлично.

— Веди.

Мира сорвалась с места.

Ивона осталась у стола, положив ладони на спинку табурета.

— Вы правда хотите делать это сами, миледи? — спросила она после короткой паузы. — Учить, следить, объяснять, как будто у вас нет врагов, которых нужно копать, и мужа, которого нужно не давать угробить собственной гордостью?

Алина подняла на неё глаза.

— Именно потому и хочу. Врагам проще убить одну женщину, чем выстроенный ею порядок. А мой муж… — она запнулась на полуслове и тут же разозлилась на себя за эту запинку, — …слишком привык считать, что его тело — такая же крепость, как стены вокруг.

Уголок рта Ивоны едва заметно дрогнул.

Поняла.

Очень много поняла.

Но хватило ума не комментировать.

— Тогда начните с иголок, — сказала она вместо этого. — Все в доме умеют рвать ткань и тащить воду. Не все понимают, что такое ровный шов и чистая перевязка.

Алина кивнула.

— Правильно.

Через четверть часа в кабинет вошла Грета.

Действительно рыжая. Веснушчатая. Широкоплечая, с руками прачки и лицом, на котором уже давно не осталось времени на девичью мягкость. Лет двадцать пять, не больше. Глаза настороженные, но не тупые. И главное — когда взгляд её упал на тазы, на лён, на ножницы и на иглы, в нём мелькнул не страх. Понимание работы.

— Миледи, — сказала она, не сгибаясь слишком низко. Хороший знак. — Мира велела идти быстро.

— Она правильно велела. Слушай. — Алина подвинула к себе чистое полотно. — С этого часа вы обе будете делать только то, что я скажу. Если чего-то не поняли — спрашиваете. Если кто-то приказывает вам иначе, кроме меня или капитана Тарра, — не слушаете. Даже если это сам бывший лекарь со всеми его соплями о гильдии. Поняли?

— Да, миледи, — ответили обе.

Хорошо.

— Тогда первое. — Алина взяла ножницы. — Всё в этой комнате делится на три вещи: чистое, грязное и смертельно грязное. Если вы это запомните, половина людей уже не сдохнет только потому, что кому-то было лень сменить воду.

Мира моргнула. Грета криво усмехнулась.

— Смертельно грязное — это как? — спросила она.

— Это тряпка, которой вытерли гной, а потом решили ею же промокнуть рану младенцу, потому что “на глаз вроде сухо”.

Грета перестала улыбаться.

— Ясно.

— Хорошо. — Алина разложила на столе три куска ткани. — Этот — для чистых рук. Этот — для инструментов после кипячения. Этот — для перевязки. Никогда не меняются местами. Никогда. Даже если начнётся пожар.

— А если правда начнётся? — очень серьёзно уточнила Мира.

— Тогда сначала хватаешь детей и лекарства, а уже потом тряпки, — сухо ответила Алина. — Но до пожара живём по моим правилам.

Грета коротко хмыкнула.

Вот эта ей нравилась всё больше.

Они начали с простого.

Как мыть руки не “для приличия”, а до скрипа.

Как кипятить иглы и ножницы так, чтобы на них не оставалось чужой плоти и хозяйственной лени.

Как складывать полосы для перевязок ровно и сухо.

Как не тянуться одним пальцем одновременно к чистому полотну и к грязной миске.

Как замечать запах раны раньше, чем она начнёт кричать гноем.

Как держать ребёнка при жаре, чтобы он не захлёбывался.

Как прижимать ладонь при кровотечении, а не мельтешить вокруг с молитвами и причитаниями.

Почти час ушёл на одно только мытьё, разбор и сортировку.

Потом пришло время трав.

И вот здесь Алина поняла, насколько опасно опираться только на память прежнего мира. Потому что бинты, вода и чистота — это универсально. А вот местные сборы, корни и настои — уже чужая территория.

— Показывайте всё, что у нас есть, — сказала она.

Ивона принесла короб. Потом второй. Потом третий.

Сушёные стебли, листья, корни, шишки, какие-то плотные комки смолы, цветы, перевязанные нитями, кусочки коры, подписанные грубыми чернильными метками.

Алина села на табурет у стола, закатала рукава и принялась раскладывать находки в кучки: знаю по действию, предположительно против жара, может быть опасно, не трогать без необходимости, нужно проверить на ком-то вроде Освина.

Последняя мысленная пометка доставила ей неожиданное удовольствие.

— Это что? — спросила она, поднимая тонкий серебристый лист, пахнущий морозной мятой и дымом одновременно.

Грета наклонилась ближе:

— Ледяница. Её обычно вешают под крышу от мокрого кашля и тяжёлого духа в комнате. А ещё жгут понемногу зимой.

Алина принюхалась ещё раз.

Интересно.

Не то ли семейство, что и в усыпляющем дыме? Или наоборот — другая ветка, полезная?

— Жгут как? — спросила она.

— На угольке. Совсем чуть-чуть. Если много — голова потом тяжёлая.

Вот и всё.

Ещё одна нить.

Она положила лист отдельно.

— Это — только мне. Никто без меня не жжёт. Ни здесь, ни в покоях, ни у детей.

Грета кивнула сразу.

Мира — ещё быстрее.

— А это? — Алина подняла небольшие сухие шарики с терпким, почти аптечным запахом.

— Каменная рябь, — ответила Ивона. — От живота, женской боли и чтобы кровь останавливать после родов.

Алина замерла на миг.

После родов.

Потому что любое лекарство, связанное с кровью после рождения, теперь звучало для неё иначе. Сквозь Аделаиду. Сквозь тот потерянный ребёнок, о котором дом велел молчать.

Она очень спокойно положила коробку ближе к себе.

— Вот это мы изучим отдельно.