Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала (СИ) - Фурсова Диана - Страница 38

Не крик. Не спор. Подчинение, в котором уже слышится замысел.

Алина медленно встала с колен.

Ноги на секунду налились тяжестью, но она удержала лицо.

Не сейчас.

Только не при них.

Мать мальчика внезапно рухнула перед ней на колени, прижимая ладони к груди.

— Миледи… святая… вы ему воздух вернули…

— Встань, — резко сказала Алина. — И не смей называть меня святой. Я злая, уставшая и не люблю, когда передо мной ползают.

По коридору прошёл нервный, облегчённый смешок.

Женщина поднялась, всё ещё всхлипывая.

И вот тогда Алина повернулась к Освину.

— Теперь, — сказала она спокойно, — продолжим наш разговор о шарлатанстве?

Он сжал челюсть.

— Я не отказываюсь от своих слов.

— Прекрасно. Тогда произнеси их ещё раз. Громко. При всех. После того как только что подал мне то, чем я вытащила ребёнка из спазма.

По коридору стало совсем тихо.

Освин понял ловушку.

Сказать сейчас — значит выставить идиотом себя.

Промолчать — значит уступить поле.

Хорошо.

Выбирай.

Он выпрямился.

Попытался вернуть себе прежнюю важность.

— Один удачный случай не делает человека лекарем.

— А многолетняя халатность — делает?

— Вы вмешиваетесь туда, чего не понимаете. У каждой болезни есть порядок. Срок. Последовательность. Не всё лечится немедленным резом, паром и криком.

— Верно. — Алина шагнула ближе. — Поэтому завтра с утра ты принесёшь мне все записи по смертям в лазарете за последний год. Все случаи женских кровотечений, горячек у детей, “припадков” у служанок и солдатских заражений. И мы вместе посмотрим, сколько людей твой великий порядок похоронил без лишнего шума.

Он побелел.

Попала.

Конечно, попала.

Записи — его слабое место. Любой, кто долго прикрывает беспорядок, ненавидит бумагу, когда её начинают читать вслух.

— У вас нет права требовать мои книги, — процедил он.

— У меня есть ключи от лекарской, подпись генерала и очень дурной характер. Этого достаточно?

Тарр у стены медленно сложил руки на груди.

— Достаточно, — сказал он негромко.

И в коридоре это прозвучало почти как печать.

Освин резко обернулся к нему.

— Капитан, вы позволите…

— Я позволю миледи то, что уже позволил милорд, — отрезал Тарр. — А вам советую выбирать слова и книги одинаково осторожно.

Вот и всё.

Не победа окончательная. Но перелом.

Освин увидел это тоже.

Увидел, как стоят женщины. Как молчат солдаты. Как мальчишка из лазарета смотрит не на него, а на Алину. Как старуха у двери уже всем видом показывает: ещё слово против миледи — и тебе самому понадобится врач.

И именно потому улыбнулся.

Очень нехорошо.

Тонко.

Почти ласково.

— Разумеется, — сказал он. — Я всё принесу. И все увидят, кто здесь настоящий лекарь, а кто просто увлёкся чужой властью.

Он произнёс это мягко.

Слишком мягко.

Как человек, который уже не будет спорить в лоб. Потому что решил зайти сбоку.

Плохо.

Очень.

Алина смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.

Потом только выдохнула.

Коридор ожил почти сразу. Женщины зашептались. Мать мальчика прижимала его к груди, не веря собственному счастью. Тарр отдал пару коротких приказов страже. Мира подхватила таз. Старуха у двери плюнула вслед Освину так прицельно, что это могло считаться особым даром.

— Это он зря, — сообщила она буднично. — Такие крысы по углам кусают.

Алина посмотрела на неё.

— Спасибо, я заметила.

— Ничего, — старуха хмыкнула. — Зато у вас теперь очередь не только лечиться будет. Ещё и защищать.

Вот это было важно.

И именно это ей не понравилось.

Потому что старуха сказала правду.

Она уже не одна.

А значит, следующая атака будет не только по ней.

По тем, кто к ней пришёл.

— Все в кабинет, — сказала Алина. — Мальчика уложить у окна. Мирa, тёплую ткань. Капитан, мне нужен человек при лекарской. Не для силы. Для глаз. С этого часа Освин ничего не трогает там без свидетеля.

— Будет, — кивнул Тарр.

— И пошлите за Ивоной. Мне нужны хозяйственные книги по лазарету, кухне и северной канцелярии. Сегодня.

— После такого дня? — спросил он.

Она перевела на него взгляд.

— После такого дня особенно.

Тарр ничего не ответил.

Только кивнул.

Он уже тоже понял: Освин не просто обозлился. Он пошёл войной. Тихой, липкой, подлой. Такой, какой ведут не мечом, а слухами, бумагами, подменёнными настоями и очень своевременными ошибками.

К вечеру кабинет снова наполнился.

Но теперь в нём жило новое.

Не только доверие.

Ожидание удара.

И под этим ожиданием Алина работала ещё жёстче, ещё собраннее. Проверяла каждый пузырёк. Каждую повязку. Каждую запись. Лично мыла руки всем, кто лез к детям без воды. Освин больше не появлялся, но его тень будто осталась в углах комнаты — вместе с ядовитым, сухим шипением про шарлатанку и цирк.

К сумеркам, когда последний ребёнок уснул у матери на руках, а старуха уже второй раз прогнала от двери непрошеного писаря из интендантского двора, в кабинет вошла Ивона.

Лицо у неё было странное.

Слишком спокойное.

А это всегда дурной знак.

В руках — две книги и сложенный лист.

— Миледи, — сказала она тихо. — Вы просили записи по лазарету и хозяйству.

— Просила.

— Я принесла. Но ещё нашла кое-что в расходной книге Освина.

Алина почувствовала, как внутри всё стягивается.

— Что именно?

Ивона положила лист на стол.

Список имён.

Не пациентов.

Женщин.

Служанки, прачки, жёны солдат, одна кухонная девчонка, две вдовы из предместья.

Рядом с каждым именем — короткая пометка рукой Освина:

“нервная”, “склонна к обморокам”, “неуравновешенная”, “жалуется без причины”, “истерична”.

А внизу, под списком, уже знакомая формулировка:

“Наблюдать. При необходимости назначить успокоительный сбор.”

Алина медленно подняла голову.

И в этот момент поняла две вещи сразу.

Первая: он не просто лечил плохо.

Он годами клеймил неудобных женщин одним и тем же словом, делая их безопасными для любого, кто захочет их сломать.

И вторая — хуже.

Самое последнее имя в списке было добавлено совсем недавно.

Свежими чернилами.

Аделаида Вэрн.

Глава 14. Зелья, иглы и дисциплина

Свежие чернила на её имени выглядели хуже крови.

Не потому, что удивили. Потому, что подтвердили слишком многое разом.

Аделаида Вэрн.

Под одной строкой с прачками, служанками, солдатскими жёнами и вдовами. Под теми же аккуратными, сухими, почти хозяйственными словами: “нервная”, “неуравновешенная”, “истерична”, “наблюдать”. Как будто женщина — не человек, а неудобный симптом, который нужно притушить настоем, завалить в постель, обезвредить на бумаге раньше, чем она успеет открыть рот.

Алина стояла над листом и чувствовала, как внутри поднимается не ярость даже.

Холод.

Тот самый, полезный, на котором хорошо режут, шьют и ломают чужие игры.

— Когда он это написал? — спросила она.

Ивона не сразу ответила. Наклонилась, вгляделась в нижнюю строку, будто хотела вычитать из засохших чернил не только время, но и степень чужой подлости.

— Не раньше вчерашнего вечера, миледи. Может, сегодня утром. Чернила ещё не выцвели. И рука у него здесь торопилась.

Алина кивнула.

Конечно, торопилась.

Потому что Освин уже понял: новая Аделаида опаснее старой. Старую можно было списать на нервы. Новую — только на “опасное вмешательство”, “женскую самоуверенность”, “шарлатанство” и те же нервы, если действовать быстро и грязно.

Старуха у двери, та самая из предместья, заглянула в кабинет и, щурясь, спросила:

— Миледи, мне ещё сидеть или уже можно пойти кости погреть?

— Сидеть, — отозвалась Алина, не поднимая глаз. — Но если замёрзнешь, велишь Мире дать тебе горячего отвара.