Песнь гор - Май Нгуен Фан Кюэ - Страница 43

— Брат, я его не заслуживаю, — мамины слова были словно ножами, которые оставили во мне кровоточащую рану на годы вперед.

— Сестра, почему ты так говоришь? Что случилось?

— Этого я тебе сказать не могу.

— Почему?

— Потому что мне стыдно за себя. Я сделала кое-что очень плохое. Я отвратительный человек.

Мои ладони взмокли. Выходит, мои подозрения верны. И мама правда убивала людей на фронте. Невинных людей.

— Сестра Нгок, послушай меня. Посмотри на меня. Я тебя не осужу. Доверься мне.

Тишина. Шарканье маминых ног по полу. Она что, собралась уходить? Я коснулась ручки двери, готовая выскочить следом и остановить ее.

— Сестра Нгок, нам всем пришлось бороться с врагом, чтобы выжить. Тебе нечего стыдиться…

— Дело в другом, братец. Всё куда страшнее.

— Расскажи мне. Я столько ужасов видел, что непременно тебя пойму.

Тишина.

— Сестра, если не можешь рассказать мне, откройся маме. Она поможет.

— Нет, братец… Не хочу ее этим обременять. А еще чувствую себя грязной. Я не заслуживаю ее любви. И любви Хыонг не заслуживаю тоже.

Я зажала себе рот ладонью.

— Не знаю, что с тобой произошло, сестра, но то, что ты рискнула жизнью, чтобы найти Хоанга, заслуживает уважения. К тому же ты успела спасти множество жизней.

Тишина.

— Сестра, почему бы тебе не вернуться домой? Ты нужна Хыонг. У нее такой грустный взгляд.

— Мне нечего ей дать. Мое горе только утащит ее на дно. Я пока не готова.

— Когда же ты будешь готова? Сестра, посмотри на меня… Я без тебя не справлюсь. К тому же у меня в комнате целых две кровати. Возвращайся и будь моими ногами. Ради меня, обещаешь?

Несмотря на дядины уговоры, прошло больше недели, прежде чем мама вернулась домой. Бабуля вела себя так, будто никакой ссоры между ними не было, и приготовила праздничный обед. Мама почти ничего не ела и молчала. Не успели мы встать из-за стола, как она уже ушла в спальню.

На следующее утро я встала пораньше — мне очень хотелось позавтракать с мамой, но оказалось, что та уже ушла на фабрику. А когда вернулась домой, ужинала молча. Так же молча помогла дяде Дату помыться. Я смотрела на них, и зависть комом стояла в горле. Может, и мне себя изувечить, чтобы мама наконец ко мне прикоснулась?

— Что с ней творится? — спросила я у дяди на следующий день, когда мама с бабулей ушли на работу. Он сидел за столом и изучал книги из стопки, которую бабуля набрала с нашей полки.

— Не знаю. — Он пролистал одну из книг. — Она пока не хочет говорить об этом. Дай ей время.

— Все только это и твердят — «дай ей время». Сколько же ей его нужно?

— Я не знаю. — Дядя положил книгу и взял другую. — Многие мои друзья тоже не могут говорить о пережитом. Каждый справляется с этим как может.

Я покачала головой. Что же мне еще сделать, чтобы заслужить мамино доверие?

Дядя отодвинул книги.

— Какие же они все скучные. У тебя ничего поинтереснее нет?

— Думаю, мама кого-то убила. Какого-то ребенка. Поэтому и не хочет, чтобы мы узнали правду, — выпалила я.

Дядя уставился на меня.

— Я слышала, как она говорила об этом. Во сне.

— Никогда больше так не говори! Как бы там ни было, а твоя мама не могла умышленно убить невинного человека, я это точно знаю!

Я взяла школьный рюкзак и направилась к двери. С дядей я прощаться не стала. Я ждала от него помощи, а он принялся меня отчитывать.

Прошло несколько дней. Я вслушивалась в то, что мама говорила дяде Дату, но ничего нового не узнала. Она оставалась холодной и отстраненной. Точно была среди нас чужой.

И почему бабуля не попыталась узнать, в чем дело? Когда она была дома, то с головой уходила в дела: стряпала, убиралась, стирала. Будто всё это могло исцелить маму.

Я мечтала о побеге, о том, чтобы распрощаться с нашим удушливым домом, тайнами, мрачной историей. Я знала, где бабуля прячет деньги, и вполне могла стащить немного и купить билет на поезд или автобус и еды в дорогу. Отправилась бы на Юг сама, а по пути искала бы папу. Может, мне удалось бы его найти, а если и нет, đi một ngày đàng học một sàng khôn — каждый день путешествия — это корзина, полная мудрости. А устав от странствий, я бы осталась в Сайгоне у тети Хань. Как знать, может, под ее счастливой звездой я бы освободилась от дурных знамений, не покидавших нашу семью.

Но мысли о побеге растворились без остатка, стоило мне заметить, до чего глубоки морщины на бабулином лице. Казалось, возвращение каждого из ее детей одарило ее морщинами, и ничем больше. Она укрывала меня от бомб, и, наверное, теперь пришел мой через защищать ее от ударной волны, накрывшей нас спустя годы после тех атак.

Я осталась дома и снова попыталась сблизиться с мамой. Но та захлопнула все двери в свой мир и не слышала, как я в них стучу.

Через неделю после маминого возвращения я пошла к ней в комнату, сказать, что ужин готов. Распахнув дверь, я увидела, что она сидит на кровати, склонившись над записной книжкой, и что-то быстро строчит ручкой.

Она подняла взгляд и раскрыла рот. А потом спрятала книжку за спину.

— Надо стучаться!

— Пошли есть, — я развернулась и ушла.

С тех пор всякий раз, когда мама отлучалась из дома, во мне вспыхивал огонь. Я часто сновала мимо ее комнаты, но внутри всегда был дядя Дат. Я старалась ему услужить. И всякий раз, принося ему то стакан воды, то спиртное, то арахис, то очередную книгу, я скользила взглядом по комнате. Мамина сумка лежала на полу. Неподалеку стоял бамбуковый шкафчик, а две его дверцы — точно губы — были плотно сомкнуты.

Я с нетерпением ждала, когда же дядя Дат куда-нибудь отлучится. До призыва в армию он учился на инженера. Но без опыта работы, диплома и ног никто не хотел брать его на работу. Бабуля предлагала его услуги множеству людей, но всё тщетно.

— Давай я приберусь у тебя, а то там слишком пыльно, — сказала я дяде два дня спустя, когда он сидел на кухне и слушал транзистор.

Шмыгнув в комнату, я поспешила к маминой сумке. Она так и не вынула из нее одежду, точно со дня на день собиралась уйти. Записной книжки там не нашлось. Я открыла шкафчик и судорожно ощупала дядины вещи. Заглянула под обе кровати. Ничего.

До чего глупо было надеяться! Записная книжка маленькая, и мама вполне могла унести ее с собой.

Дни шли, а мое отчаяние только крепло.

Как-то днем я вернулась домой и увидела на столе записку от дяди Дата. За ним зашли друзья, и они отправились на похороны своего бывшего учителя. Я кинулась к входной двери. Она была заперта, но внутри задвижки не было. Мама с бабушкой могли вернуться в любой момент и открыть ее ключом. Я придвинула к двери стул, а сверху поставила еще один. Если кто войдет, грохот будет мне сигналом.

Я снова обыскала мамину сумку. В этот раз там нашлась потрепанная записная книжка. Затаив дыхание, я раскрыла ее. Странички были исписаны маминым почерком — не таким аккуратным, каким я его помнила, и клонящимся набок, точно ростки риса после ливня.

Тут перечислялись названия деревьев и трав и давались подробные описания их лечебных свойств. На множество страниц. С ними соседствовали рецепты лечения разных недугов. Многие растения носили причудливые названия, а кое-где даже встречались мамины рисунки, изображавшие их стволы, ветки и листья.

Я добралась до последней страницы, тоже испещренной заметками о лечении травами. Некоторые слова были размыты водой. Записи были сделаны давно, может, еще в джунглях. Но кто же научил маму разбираться в растениях? Я не помнила, чтобы она прежде увлекалась традиционной медициной.

Я закрыла книжку. Накануне мама наверняка писала что-то другое, такое, что хотела от меня утаить. И в другом блокноте, поменьше этого.

Я устала от неизвестности. Может, мама встретилась с папой на фронте и между ними произошло что-то страшное?

Я вжалась животом в пол и заглянула под кровати. Там тонким слоем собралась пыль. Я чихнула и поднялась. Отложила в сторону мамину подушку, приподняла соломенный матрас, пошарила по бамбуковому каркасу кровати. Ничего.