Адъютант Кутузова. Том 1 (СИ) - Б. Анджей - Страница 34

В зале, смежной с «бриллиантовой», где обедала императрица, Кутузов застал несколько вельмож, приглашенных к царскому столу.

У окна стоял маленький, в тщедушном теле Николай Иванович Салтыков, главный воспитатель великого князя Александра Павловича, нервный, желчный человек. Его желтое лицо всегда кривила гримаса, которая сразу мне напомнила Говорухина. Уж не ему ли он посылал доносы? — мелькнуло в голове. Несмотря на нервозность, Салтыков считался самым ловким, пронырливым придворным. Отличительным свойством его характера была угодливость. Вот поэтому Екатерина сносилась с великим князем Павлом Петровичем через Салтыкова, а наследник через него же пересылал матери свои ответы. Салтыков имел свойство сглаживать семейные конфликты. В личной жизни Салтыков был беспомощен. Им безраздельно командовала его старая, своенравная, сварливая жена. Стоя у окна, он беседовал с генералом Протасовым.

У стола сидели, разговаривая, обер-гофмаршал князь Барятинский, вежливый, обходительный человек, и бездарный полководец граф Валентин Платонович Мусин-Пушкин. За нерешительность на поле брани императрица называла его «мешок нерешимый».

Когда Кутузов вошел в залу, одновременно с ним как бы вкатился толстый обер-шталмейстер Лев Александрович Нарышкин. Насколько я знал из истории, Екатерина считала веселость самой сильной стороной своего характера и любила веселых, остроумных людей. Она не выносила уныния и потому ценила Нарышкина за выдумку, за острое, меткое слово, за приятную шутку.

Он подошел к Кутузову, поздравил его с новым назначением, пошутив:

— Завидую вам. Увидите султанский гарем.

Кутузов в тон ему ответил:

— Я думаю, Лев Александрович, гаремов и в России не занимать стать! А вот расскажите, какие веселые истории приключились за последнее время при дворе? А то я отстал от светской жизни.

— Вы слыхали, как адмирал Чичагов докладывал ее величеству о своих победах над шведским флотом у Ревеля?

— Нет.

— Так извольте. Императрица захотела послушать об этой виктории от самого Чичагова — ведь он разбил втрое превосходящий флот шведов. Ей очень понравилось, что Чичагов, узнав о превосходстве шведов, сказал: «Ну что ж? Авось не проглотят! Подавятся!» Я Василия Яковлевича давненько знаю. Он — морской волк, ничего пресного не любит и в беседе тоже не жалеет соли. Предупредил об этом императрицу, но она отвечает, знаете что?

— Что? — рассмеялся Кутузов:

— Не извольте, Лев Александрович, мерить всех на свой аршин! Вот что. А я думаю, коли так, слушайте ж, ваше величество! Вот усадила она Чичагова рядом с собой и приготовилась слушать его рассказ. Сперва у адмирала был, так сказать, штиль — он вел рассказ спокойно и вполне пристойно. А как дошел до самой драки, то попал в шторм: пошел чесать по-морскому, по-боцмански. Ругательства так и поперли не к месту. Да еще при матушке.

— И чем же он сквернословил?

— Дескать, шведский король, распросукин сын, такой сякой, думал улизнуть от нас, ан не тут-то было. У меня не улизнешь, ублюдков сын! Я его, такого-растакого, как хряснул! Выпалил сгоряча и вдруг спохватился. Упал перед царицей на колени: «Виноват, матушка, прости меня, дурака! Я привык с матросами…»

— А императрица что?

— И виду не подала. 'Ничего, говорит, Василий Яковлевич, я ведь ваших морских речений не разумею.

На этой веселой ноте беседа их прекратилась. Нарышкина отозвал в сторону князь адъютант Зубова. Сам фаворит появился в блистающем золотом зале вслед за адъютантом. Прошествовал со свитой мимо притихших дворян, припал к руке государыни. Атмосфера в бальном зале сразу изменилась. Кутузов спешно откланялся. После первого приема мы возвратились домой.

В Петербурге зима вступала в свои права. Воздух стал плотным, ледяным, пронизывающим. По утрам с крыш свисали прозрачные иглы, в переулках пахло дымом и копотью, а на улицах все чаще попадались шубы, в которые прятались отцы семейств, разносчики и чиновники.

Кутузов все еще оставался мрачным и молчаливым. Дни складывались в однообразную цепочку визитов, донесений, докладов. Назначение послом, которое так оживило придворные круги, самого Михаила Илларионовича не радовало. Он не любил суеты, тем более в городских покоях. Здесь все казалось ему фальшивым — лица, фразы, хлопоты. Даже золото обивки на креслах казалось не настоящим.

— Куда же девалась слава Измаила? — как-то буркнул он, сбрасывая сапоги. — Раньше у меня под командой был весь гарнизон, а теперь мне подсовывают список танцующих на приёме.

Прохор снял с него шинель, аккуратно повесил на крючок:

— Может, чаю, ваше превосходительство?

— Нет. Подай вина.

Мы сидели в казенном доме на Васильевском острове. Утро прошло в письмах, вечером нас ожидал очередной прием — на этот раз в доме канцлера Безбородко. Кутузов вытирал платком пот со лба, хотя в комнате было зябко.

— Гриша, — повернулся ко мне, — я ведь знаю, зачем меня шлют в Турцию. Думаешь, дипломатия? Черта с два. Им надо убрать меня отсюда.

Я промолчал. Он уже давно не ждал от меня ответов, только присутствия.

— Здесь стало слишком тесно для военных. Они боятся нас. Думают, если рядом с троном стоят те, кто с саблей в руке, то и трон качнётся. А мы, Гриша, не про трон. Мы — про честь. Про дело. Но им этого не понять.

В этот вечер Кутузов не пошел на прием. Вместо него отправили Федора Ростопчина. Михаил Илларионович заперся в кабинете и приказал никого не впускать.

Наутро к нему пришел с визитом Платон Зубов.

Он вошёл без стука, вежливо, почти любезно. На нём был модный сюртук с высоким воротом, обвешанным кучей орденов и регалий.

— Михаил Илларионович, — проговорил он, — отчего так поспешно покинули двор? Уж не я ли стал причиной тому?

И сразу без предисловий:

— Государыня надеется, что вы не станете медлить с отъездом. Турецкая дипломатия ждет, как мы понимаем.

— Порта всегда ждет, — отозвался Кутузов. — Но мои сборы зависят не от турецких политиков, а от Петербурга. Пока не будет доверенного списка сопровождающих и инвентаря подарков, я не сдвинусь с места.

— Разумеется. Все будет. Государыня просила также напомнить, что миссия чрезвычайно важна. От нее зависит мир на юге.

— Я сражался за этот мир, — мягко сказал Кутузов. — Теперь мне предстоит его уговаривать.

— Сражаться проще?

— Честнее.

Зубов улыбнулся — так улыбаются банкиры, отказывая бедняку в ссуде. Эта хитрая улыбка потом наделает еще много бед.

— Мы рассчитываем на вас. И, между прочим, на вашу… сдержанность. В Константинополе не любят резких жестов.

— А в Петербурге, выходит, любят?

— В Петербурге любят порядок.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Я стоял за портьерой, не попадаясь всесильному графу на глаза. А Зубов смотрел на будущего великого полководца, словно богомол на мелкую блоху. В этом взгляде было все: презрение, осторожность, расчет и что-то еще — будто бы Зубов проверял Кутузова на износ.

Когда фаворит ушел, Кутузов долго стоял у окна. Я вышел из-за портьеры.

— Нет, ты видел его, Гриша? Этот проходимец командует полками. Этот закулисный прихлебатель правит придворной службой! А нас отправляют туда, где нас не видно. Не потому, что не нужны — а потому, что помнят.

— Вы не один, ваше превосходительство. Хорошо, что нас не слышит никто.

Он посмотрел на меня и впервые за несколько дней слабо улыбнулся:

— Знаю. Потому и сдерживаюсь.

Пока Кутузов готовился к выезду, я пытался найти Говорухина. В канцелярии сказали, что майор покинул лазарет по выздоровлению и уехал в уездный госпиталь — якобы подлечиться окончательно. Мне это показалось подозрительным. Бывая на приемах во дворце вместе с хозяином, я часто слышал мельком, как адъютанты других генералов пересказывают друг другу нелестные заявления Суворова и Кутузова о высших чинах. Доносы Говорухина стали известны широкой огласке. И он был где-то в городе. Незримо. Тайно. Скрытно от глаз.