Тонкий дом - Жаворонков Ярослав - Страница 24

— Понятно, начнем с основных.

Врач ставил галочки, расписывал назначения в бланке. Сава, проклиная прогрессирующий минус, пытался разглядеть темно-синюю вязь на газетной, в хаотичную крапинку бумаге.

— Сифилис, хламидиоз, триппер… трихомониаз, знаете ли, еще. Ну и на ВИЧ нужно провериться, понятно.

— Н-на ВИЧ?

Вот тут кабинет растекся и смазался в глазах Савы, в висках загремело, Сава подсполз на стуле.

— На самом деле он определяется не раньше чем месяца через три-четыре после контакта. Но все равно надо — мало ли.

Сава пытался глубоко дышать, но спертый кабинетный воздух кровь, казалось, ничем насытить не мог.

— Ладно. А где сдавать?

— Мазок я сейчас возьму. А на кровь вот с этим пройдете, держите, заплатите. Вставайте, сейчас возьму.

— Ч-что вы возьмете?

— Ну мазок, мазок я у вас возьму. Жидкость, вы говорили, течет какая-то.

— А, ну… да. Сейчас.

Джинсы не хотели спускаться — Сава застрял в широких штанинах, пытаясь трясущимися руками стянуть их со своих ляжек.

— Да не надо до конца, ну, просто трусы спустите. Выдавите, выдавите посильнее, там в глубине должно быть. Так… Мальчик мой, да у вас триппер!

— Что?

— Гонорея.

— Гонорея?

— Ну я ж и говорю — триппер. Но точно анализы скажут.

И щеточка в его руках, взмокших от пота под латексными перчатками, полезла в Саву: наружное отверстие, мочеиспускательный канал, пару сантиметров туда-сюда. Сава застонал — не от удовольствия.

— Да, знаете, — врач оценивающе смотрел на член Савы, — нам бы и УЗИ сделать.

Пока венеролог водил холодной скользкой головкой датчика по низу живота и паху, потом надевал перчатки и — повернитесь-ка на бок, так, сейчас я смажу — оценивал его предстательную железу, Сава думал, как его угораздило и что он больше не будет ни с кем, ничего и никогда.

— Ну да, простатит, — как бы удовлетворив спортивный интерес, заключил врач. — Триппер, если это он, его и вызвал. На снимке, вот, видно, но и на ощупь понятно. Часто бывает, угу. Может, на массаж простаты надо будет походить.

Сава, в чьи планы в последнюю очередь входил массаж простаты, сглотнул слюну пересохшим горлом.

— Ну, одевайтесь, идите на кровь и оплатите. Приходите в четверг, нет, в пятницу лучше, все придет, посмотрим.

И была оплата, была кровь, волнительное, потливое, с приступами тошноты ожидание, потом — очищение этой крови, пенициллиновое избавление наружных и внутренних органов от венерических оков. Большие шприцы, долгие капельницы, «и с пивом придется повременить… ну и со всем остальным, знаете». Сава кивал, утром ходил на работу (перевелся с вечера, чтобы с Ингой пересекаться по минимуму, только единожды в день, при пересменке), потом ехал на лечение.

Лара тоже лечилась, но в другой больнице. Сначала пошла в муниципальную, где от бабенки-терапевта получила за свою гонорею бомбардировку из обвинений. Лара обматерила ее в ответ на глазах у обалдевшей и обрадованной медсестры, сказала себе, что дура, дура, переться в госучреждение — и пошла в частную, нашла в справочнике, чуть ли не одну из двух в городе. Тоже ходила, лечилась, вздыхала, думала — вот же пиздец, но зароков себе не давала и уж точно не говорила, что больше не будет ни с кем, ничего и никогда. Зарабатывать-то надо. Жить надо, значит, надо трахаться еще больше, чтобы и чаевые горой, и смены почаще, снова начать откладывать, копить на далекую лучшую жизнь, что-то купить, куда-то вложить, потом разберется, и однажды уйти из проституции — гордо, понимая, что все смогла, как всегда себе и обещала.

Так приходили и вливались в дело многие. Заработать конкретную сумму и выйти. Кто кичился этим, кто держал при себе, но почти все в итоге зависали надолго — то конкретная сумма не набиралась, то за ней появлялась новая необходимость, то подсаживались на алкоголь и наркоту, а за них надо платить. То не давали уйти, то уходить было некуда, страна в постоянном кризисе, повсюду встречаешь клиентов, а так хоть деньги. Усталость, депрессия, ненависть к клиентам, хозяину и к себе в первую очередь. «Из дома я выхожу не накрашена, — рассказывала болтливая Галя, в миру — Натали. — И в брюках или длинной юбке. Ну, чтобы соседей не спугнуть, чтоб говорить всякое не начали. Приезжаю и переодеваюсь». Умудрялись работать и замужние. Лариным кумиром была другая коллега. «Марьяна, Марьяна Бернинова», — представилась она, словно ее фамилия что-то значила. Три года живя с мужем, она успешно работала продавцом косметики — уходила из дома с небольшим набитым чемоданом, а в чемодане было двойное дно, и там — гондоны, любимые смазки (с любимыми всегда приятнее, хоть какая-то радость), короткие юбки, цветные майки.

Работали, пока их не прогоняли из-за возраста, венерички, неконтролируемой зависимости или — не дай бог — беременности. Пока не приходили новые девочки — способные, юные и на все согласные. Работали, пока не сваливались с депрессией после изнасилования (хоть сутера прямо в комнату с клиентом сажай, чесслово) или пока не уезжали на скорой с разрывом яичника и вагинальных связок.

В общем, без зароков — и с мечтами о светлом, чистом будущем, без грязи и мразей. Пусть только какой-нибудь мудак еще хоть раз попробует с ней без гондона — Лара яйца ему свернет и член открутит, повесит вместо брелока на связку ключей от квартиры (где деньги будут лежать).

Сава посидел с коллегами, приполз домой к ночи, а там девочки перекидывались в карты.

И вот он сидел на кровати пьяный и голый перед Юлей и Ларой, тоже подвыпившими, и последняя просунула ногу — ту, что меньше болела и лучше двигалась, — ему под яйца. Медленно, зная, как ему это нравится, шевелила пальцами.

— Ой, все-все, ухожу, тут кому-то явно нужно лечь спать, — засобиралась Юля.

— Да нет, я норма-ально, я с вами могу.

Сыграли, еще раз сыграли, а потом Юля, вливая в себя третий стакан вина, предложила на раздевание. И улыбнулась — с хитрецой, тонко, не размыкая губ. Лара согласилась и глотнула пива. Обе смотрели на Саву. Смущенный, он согласился и как-то уж очень громко и не вовремя икнул, девочки засмеялись. Раздетым, полностью, быстро оказался он — девочки мухлевали и заваливали его, хоть и сами лишились, одна — майки, другая — домашних шорт.

От Лариных прикосновений Сава не мог сосредоточиться. Козырного валета он не донес до младшей карты, почти что предоргазменно, громко, на всю комнату выдохнул, выронил козырь и рукой остановил Ларину ногу. Лара смотрела с интересом — что сделает дальше. Юля перегнулась через карты и мягко, медленно разжала Савины пальцы — он не сопротивлялся — и так же мягко протянула руку к его паху. Лара следила за движениями подруги с восхищением и завистью. Эта плавность, неторопливая, ритмичная грация. Вот чего ей не хватало в работе — взяла на заметку.

А Сава, очухиваясь в пьяно-экстазных сполохах, ловил кайф — сильный, незнакомый, бьющий наотмашь, почти сродни его маленьким забавам, которые он проворачивал втайне, и даже Юля, хранительница его секрета, а значит, и их с Ларой очага, не знала, чем именно он занимался. Но Юля за свою разнородную, разноцветную карьеру насмотрелась всякого, так что и знать не хотела.

Наутро Сава помнил, что неприлично долго — привет от водки с пивом — не мог кончить второй раз. Следующей мыслью было — как это вообще произошло?! В похмельном анабиозе выкатившись в кухню, он нашел там обеих. Лара лениво листала журнал. Юля поцеловала его в губы, приоткрытые от непонимания, и, улыбаясь, ушла к себе.

— Что это было вообще? Все это, — садясь за стол и надавливая на переносицу, спросил Сава.

Лара пожала плечами.

— Доброе утро, — сонно протянула она и пододвинула к Саве тарелку с драниками, крепко поджаренными, с плотной коричневой коркой.

Сава внутри себя тоже пожал плечами и подумал, что, может, как-то так и должно происходить, а почему нет?

Буриди был двойственный, Ларе непонятный. Тяжелый, холодный взгляд; изо рта — запах ста тысяч язв. Набухающее хтонью чудовище.