Тонкий дом - Жаворонков Ярослав - Страница 23

— Какого хуя, Инга? — посетив венеролога, перешел на непривычный для него мат Сава.

— Да я сама, блядь, не знаю, — шикнула та, прекратив наконец скрываться от Савы по подсобкам.

— Не знаешь? У меня, блин…

— Да тише ты, у меня, думаешь, нет?!

Они вышли на улицу в перерыв — она курила, не глядя на сигарету, стряхивала пепел, он смотрел на нее.

— Я не знаю, может, от соседа.

Сава развернулся и хлопнул дверью. А она осталась, глядела на снег, недавно расчищенный, но нападавший заново — то есть другой, новый снег. Не тот, что лежал, блестя в свете наддверной лампочки, плотным проледенелым слоем, когда ночью после смены они всем коллективом остались на «сабантуйчик по случаю моего дня рождения, коллеги, и никаких отговорок, считайте, это мое распоряжение — распоряжение начальника», выходили курить на улицу, чтобы не дымить всем стадом в зале, а потом и не выходили, дымили внутри, а потом Сава с Ингой на кухне потрахались по пьяни, и чего уж говорить, все к этому шло с тех пор, как она прихлопнула таракана на барной стойке. Последний коллега — повар-дагестанец, захмелевший на чуть, потому что какой алкоголь бы его взял, — уходил, посмеиваясь в густую, как новая метла, бороду; сам хозяин к тому времени пару часов как уехал продолжать свой сабантуйчик в другом месте.

Все бы ладно, гонорея и гонорея, если бы не заразилась еще и Лара.

Сава понял, что и у нее тоже, что уже проявилось. По ужимкам, длинным пижамным штанам, по долгим засиживаниям в туалете. Хотя она не позволяла себе ни стона — характер. Не знал, как сказать, но все же признался — и порекомендовал клинику.

Лара только вздернула брови над горячей тарелкой пшенного супа:

— Туда, за водокачку? Ну ладно, схожу. Я и сама хотела. — Она подула на ложку и продолжила есть.

Сава был ей благодарен неистово — и гордился ею немерено. За то, что не стала расспрашивать, не разозлилась, не прогнала. Он смотрел на нее, спокойную, непоколебимую, как горный массив, и понимал, что между ними произошел долгий ментальный разговор, во время которого она сказала: «Все понял? больше не будешь трахаться непонятно с кем? я не хочу знать подробности, но чтобы больше такого не было, иначе я от тебя уйду», а он сказал: «Понял, конечно, прости меня, пожалуйста, родная, я больше ни с кем и никогда, только с тобой, и спасибо тебе большое», только не было смысла все это говорить, это было понятно, решил он, двум людям, которые близки с раннего, со смешными шапками и варежками на резинках, детства.

Однако же гонорею сувениром с работы принес не он, а Лара.

Но Сава об этом не знал и еще долго себя ненавидел. И даже на какое-то время перестал брать бинты, которые Юля заботливо согласилась хранить у себя, чтобы Лара ни о чем не узнала. Потом, впрочем, вернулся к ним с умноженной жаждой, как всегда бывает, если пытаешься контролировать зависимость, прятать свои фетиши.

А Лара все это время так же отстраненно ела суп, немного удивлялась спокойной реакции Савы, не догадываясь, что он не знает правды (но что уж тут, гонорея не самое страшное, что ей даст проституция за годы практики). Только злилась, что не может работать, пока лечение. Деньги опять убывали — не до бедственного положения, но ничего отложить было нельзя (хоть и нужно — чтобы на старости лет не оказаться в месте типа Хунково). Русу сказала, что заболела. Юле сказала, что устала, хочет отдохнуть. Рус сказал: «Не вопрос, но недолго, иначе выпадешь». Юля улыбнулась и сказала: «Аккуратнее, дорогая».

Новый снег ложился на старый, молчаливая гармония жила.

Называть Марину мамой теперь было странно и сложно, и Даня не называл ее никак. На «Марину» она бы обиделась, на «маму» у него не хватило бы сил и притворства.

После стоячих смен в парикмахерской она засыпала крепко, хоть и не быстро — когда переставал мучить синдром беспокойных ног, заставлявший все время куда-то бежать. Даня ночами боролся с усталостью после школы, стажировки, домашки и экзаменационных заданий и думал, как съездит в Хунково. В его понимании это был единственный доступный ход — ни о себе настоящем, ни о биологических родителях он узнать не мог, зато мог что-то узнать о Марине. У нее на работе и у подружек спрашивать было бессмысленно, они ничего не знали, а даже если бы знали, то не рассказали бы.

Раз за разом Даня выстраивал путь, как на уроках ненавистной, ненужной алгебры, из точки А в точку Б: автобус, вокзал, электричка, автобус. Вот он делал цветную копию Марининой фотографии двенадцатилетней давности, фотографии, подернутой белым налетом, сотворенной слабым фокусом старой мыльницы (Марина уже крашена в любимый сумеречно-темный, позади — яблоня, а за пределами снимка бушевало лето, подгорали жирные шашлыки у берега ядовитой речки, разливное пиво сразу выстреливало мочой). Вот он раз за разом прописывал вопросы, все время начиная заново, на чистой желтой странице телефонных заметок. Вот он прокручивал в голове разговоры с местными. Вы знаете эту женщину, видели ее когда-нибудь? Она отсюда уехала много лет назад. Она была тогда чуть моложе, чем на этом фото. Посмотрите повнимательнее, пожалуйста, может быть, все-таки вспомните. Пожалуйста.

Но куда идти с этими вопросами? Подходить к каждому встречному старше тридцати? Ходить по улицам и стучаться в дома? Да уж, оставалось только прибавить: «Не хотите поговорить о Господе нашем Иисусе?»

Однако главные сложности начинались, если воображаемый собеседник отвечал: «Да, знаю». Вот что спрашивать тогда? И Даня думал, думал и записывал предполагаемые вопросы на этот случай, начиная очередную заметку, потому что все было не то, не то, а мама Марина в это время спала за стенкой.

В итоге решил, что проще ехать пустым — без вопросов, без планов. Сориентироваться на месте. Есть фото, и есть пункт назначения, остальное как-нибудь само.

Приблизительно на то же надеялся Гера, собирая портфель, — небольшой чемодан был собран со вчерашнего вечера. Он почти успел закинуть последние бумаги и защелкнуть в мелких царапинах цинковый замок, когда ему позвонила жена.

— Привет, ну что, ты выходишь уже?

— Да, я — да…

— Собираешься, что ли, еще?

— Ну, закругляюсь уже, сейчас буду вызывать.

Жена отвлеклась от замерзшей воды, которую ей показывали в окне, и посмотрела на циферблат рядом с приборной панелью таксиста.

— Не опоздаешь?

— Нет-нет, я уже буквально все.

— Встретимся тогда где-нибудь типа «Шоколадницы», после контроля?

— Да, я напишу.

— Давай, целую.

— И я, — машинально ответил Гера, засовывая файл с бумагами в портфель.

Выходя из гостиной, он бросил взгляд на журнальный столик. На нем лежала распечатанная страница с сайта о российских ученых-историках: Лебедянский Сергей Геннадьевич, образование, преподавательская деятельность, список публикаций. И фото — черно-белая карточка, как в деле приговоренного, буйные брови и поредевшие волосы.

Гера улыбнулся. Он ждал этого годы — го-ды! — и вот дождался. Уже начал думать, что никогда Лебедянского не достанет и не отплатит ему. Но — вот.

Гера вышел на улицу.

Сава не очень помнил, как миновал улицы, острые углы кварталов, двери, первый этаж, как оказался дома, как (и почему) разделся догола, но теперь его член набухал, а мошонка сжималась в упругий мячик на глазах у Лары и Юли. Но было хорошо, и внизу живота приятно гудело, носилось с небольшой амплитудой волнение.

Гонорею лечили долго.

— От женщины, думаете? Или застудили? — выслушав симптомы, спросил врач, веселый, но сосредоточенный.

— Да от женщины… Не знаю, как так можно застудить.

— Угу, — записывал врач, от увлеченности высунув кончик языка. — Ну мы с вами сдадим анализы, а там посмотрим.

— А много сдавать? Что это вообще может быть?

— Большой список на самом деле.

— Просто я, понимаете, не очень много зарабатываю. Можно… ну…