Чужачка в замке Хранителя Севера (СИ) - Онова Лари - Страница 2

Я тяжело вздохнула. Не надо было объяснять, кого он имеет в виду.

— Изольда внизу, отец, — прошептала я, чувствуя, как горечь жжёт горло. — Принимает соболезнования, хотя ты ещё дышишь.

Он судорожно сжал мои пальцы. Слишком сильно для умирающего.

— Слушай меня. Времени нет, — отрывисто говорил отец, останавливаясь, чтобы перевести дыхание. — Когда я уйду... этот дом станет для тебя клеткой. А потом — могилой.

Я кивнула, скрывая слёзы. О, я слишком хорошо это знала. Пока отец был здоров, она ограничивалась колкостями и мелкими унижениями. Но едва он слёг, мачеха взяла всю власть в свои руки и угрожала браком с жирным бароном Кребом.

— Ты не останешься здесь, — отец попытался приподняться, но силы изменили ему, и он рухнул обратно на подушки, тяжело дыша. — Ты должна бежать. Сегодня же ночью.

— Куда мне бежать? — Тяжело вздохнула я. — Везде её люди, отец. Артан перекрыл дороги...

— На север, к Хранителю, — перебил он. — Ты найдёшь Чёрного Волка.

Я замерла. Это имя слишком хорошо известно даже за пределами страны. Дуглас МакКейн. Чёрный волком звали его друзья, а Цепным псом Севера — враги. Он не знал жалости и не терпел на своих землях чужаков. А я чужачка для него.

— Дуглас МакКейн? — спросила я, чувствуя холод. — Говорят, он убивает каждого, кто ступит на его землю без позволения.

— Он убьёт любого. Но не тебя. — Отец пошарил рукой под подушкой и вытащил что-то маленькое, завёрнутое в тряпицу. — Возьми.

Я развернула ткань. На ладонь выпал тяжёлый серебряный перстень с чёрным камнем. Грубая старинная работа. При свете свечей в камне будто шевелились тени. Камень был ледяным, и от прикосновения к нему у меня заныли кончики пальцев.

— Это Старый закон, Кэт, он мне должен, — прохрипел отец. — Долг Крови. Я спас ему жизнь, когда он был молод и слишком самонадеян. Он поклялся своим именем, своей землёй и своей кровью, что вернёт мне долг.

— Но прошло столько лет… — засомневалась я.

— Клятвы не стареют, дочка, — его взгляд впился в меня, требуя подчинения. — Достань кинжал.

Я оцепенела. На прикроватном столике лежал небольшой нож для фруктов — я сама принесла его вместе с едой, которую отец уже не мог есть. Неуверенно подала ему рукоять.

Он сделал неглубокий надрез на своей ладони. Кровь выступила тёмными бусинами.

— Дай руку, Катарина, — приказал он.

— Отец, что ты...— мой голос задрожал.

— Дай руку! — в его голосе прозвучала такая власть, что я невольно протянула левую ладонь.

Надрез обжёг кожу. Я зашипела от боли, но отец уже прижал свою окровавленную ладонь к моей. Кровь смешалась и зашумела в ушах. Воздух стал вязким, не давая сделать вдох. Это была не просто рана. Отец творил магию, доступную только Хранителям — древнюю, грубую, пахнущую железом и землёй.

— Я, Валериан Виллерс, Хранитель Запада, передаю свой долг и свою защиту моей дочери, Катарине, — шептал он, и каждое слово падало в тишину, как камень в колодец. — Пусть Чёрный Волк примет её, или пусть его род прервётся, а земли его обратятся в пепел. Да будет так.

— Да будет так, — эхом отозвалась я, не понимая, что творю.

Меня колотил озноб. Сила клятвы связала меня невидимой нитью с человеком, которого я никогда не видела и который имел славу жестокого воина.

Отец выдохнул. Его тело обмякло, глаза остекленели, уставившись в потолок. Гул стих. В комнате остался только свист ветра за окном и стук моего сердца.

Я хотела заплакать, закричать, упасть ему на грудь, но внезапная тяжесть в голове придавила меня к полу. Мир поплыл. Стены спальни растворились в сером тумане.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стояла мачеха — высокая, красивая даже в свои сорок, с холодными голубыми глазами. Её лицо было бледным, а чёрное траурное платье шло ей куда больше, чем подобало скорбящей вдове. Её холодные голубые, как зимнее небо, глаза скользнули по нашим окровавленным рукам, задержались на мёртвом теле отца, а затем впились в меня.

Кольцо отца жгло мне ладонь раскалённым углём. Я судорожно сжала кулак, пряча его в складках платья.

— Он умер? — Спросила она без тени сожаления.

— Да, — мой голос дрожал, но я заставила себя поднять подбородок.

— Хорошо, — она шагнула в комнату, и тени за её спиной, казалось, стали длиннее. — Значит, теперь мы можем обсудить твоё будущее, дорогая падчерица. Барон Креб давно ждёт встречи с тобой.

Карман тяжёлым грузом оттягивало кольцо с чёрным камнем. Я почувствовала, как по руке, там, где я был надрез, потекла свежая кровь. Клятва начала действовать. Через несколько дней я погибну, если не начну действовать.

— Как скажете, матушка, — солгала я, опуская глаза, выторговывая себе немного времени.

Глава 2. Пленница в собственном доме

Похороны отца прошли как в тумане. Я помнила только стук комьев мёрзлой земли о крышку гроба и спину мачехи — прямую, неподвижную, обтянутую чёрным кружевом. Она не проронила ни слезинки. Как будто не провожала мужа в последний путь, а просто ждала, когда закончится утомительный ритуал, чтобы, наконец, вступить в права владения.

Как только последний гость покинул поместье, мачеха изменилась, а вслед за ней изменился и дом. Он стал холодным, как её сердце, и чужим, как она сама.

Ей удалось вытянуть из дома остатки тепла. Камины в моих комнатах перестали протапливать, слуги, служившие нам годами, вдруг исчезли, заменённые молчаливыми людьми с восточным акцентом, которые смотрели на меня не как на хозяйку, а как на пустое место.

Я сидела у окна в своей спальне. Той самой, куда переселила меня мачеха, когда отец слёг. Она называлась северной. Раньше это была гостевая спальня — холодная, с одним узким окном и камином, который дымил даже в хорошие дни. Мама говорила, что здесь «живёт ветер».

С тоской смотрела, как на дворе стаскивают в одну кучу траурные венки. Ветер срывал чёрные ленты, и они хлестали по камню, как тонкие ремни.

Не плакала, слёз уже не осталось. Я ждала. Ждала, когда мачеха не выдержит и придёт, чтобы поглумиться над памятью отца и разодрать в клочья душу ядовитыми словами.

Дверь распахнулась. Дождалась. Изольда вошла в мою спальню без стука.

Невидимый как тень, слуга следовал за ней на расстоянии в два шага. Худой, с гладко зачёсанными волосами и глазами, которые всё запоминали.

— Катарина, — сказала она, и моё имя прозвучало не как удар хлыстом. — Встань.

Я поднялась медленно. В груди было пусто, а в горле — комок, который никак не хотел уходить.

Изольда подошла ближе и наклонила голову, будто рассматривая меня.

— Траур тебе к лицу, — произнесла она, не скрывая насмешки. — Жаль, что он тебе так недолго пригодится.

Она сама была в тёмном платье с дорогим кружевом. Чтобы сшить такой наряд, нужно заранее готовиться, как она готовилась к смерти отца.

Я не ответила, боясь, что не сдержусь.

Её взгляд скользнул к моей шее. Там на тонкой цепочке, висел мамин медальон — овальный камень в серебряной оправе. Мама говорила, что это «лунный глаз», и что он хранит дом от дурного.

Изольда протянула руку.

— Снимай, — приказала она.

Я непроизвольно отступила на шаг и закрыла медальон ладонью.

— Это… это память о матери, — мой голос всё-таки дрогнул.

Она слегка улыбнулась, как улыбаются капризам ребёнка.

— Траур — не повод хвастаться драгоценностями. Это моветон, Катарина. Твоя мать должна была научить тебя элементарному такту. — Её голос стал мягче, почти ласковым. — И не тебе решать, что теперь память, а что имущество. Дай сюда.

— Это не имущество, — возмутилась я, готовая защищать память о матери до конца. — Это моё.

Пальцы Изольды сомкнулись на цепочке. Она дёрнула, и металл впился мне в кожу.

— Всё, что было в этом доме, принадлежало Валериану, — сказала она тихо, так, чтобы слышала только я. — А теперь всё принадлежит мне. По закону. По праву вдовы.

Я почувствовала, как во мне поднимается что-то горячее и дикое. Голос разума заткнуло горе.