Дом ярости - Росеро Эвелио - Страница 48

Ни один человек из услышавших эти слова не решился хоть что-то ему возразить.

Ни разу в жизни монсеньор Хавьер Идальго не чувствовал себя так неловко. Он заерзал на стуле, не в силах скрыть неудовольствие. После чего обернулся к сеньоре Альме и обратил на нее горестный взгляд:

— Мы с секретарем уходим, любезнейшая Альма. Этого достаточно: мы были с вами в день вашей годовщины и продолжим возносить за вас наши молитвы. Передавайте от нас приветы своему супругу, когда он вернется. Отныне станем мы просить за эту чудесную семью, станем молиться за то, чтобы все для вас оборачивалось гирляндой успехов. Я ухожу. Но тень Господа нашего останется в этом доме.

После чего он встал и медленно, в полной тишине совершил благословение.

Падре Перико Торо не решался подняться на ноги.

Монсеньор взглянул на него с упреком.

— О, нет, не покидайте нас, монсеньор, — в унисон прозвучала просьба Адельфы и Эмператрис.

Сестренки Барни также обратились туда, где в непосредственной близости от самого почетного места за столом, зияющего отсутствием магистрата, председательствовал монсеньор. Туда же мелкими шажками, с подскоками направились дамы, протягивая к монсеньору руки; за ними увязались три национальные судьи — за все время торжества эти дамы не произнесли ни словечка, однако же пили и ели подобно слонихам, — а за ними потянулись из своих углов Лус, Сельмира, Леди Мар и Пепа Соль.

Все они не только окружили монсеньора, но и стремились отвоевать себе возле него местечко.

— Напротив, монсеньор, — вещала Эмператрис, — мы жаждем слушать ваши речи, внимать им.

— Для этого мы здесь и собрались, — вторила ей Адельфа. — Ночь еще юна, монсеньор.

Монсеньор опустился на свой стул.

— Пойдемте в сад, там танцы, — предложил дядюшка Хесус со своего места.

Однако на него уже никто не обращал ни малейшего внимания.

Никто, за исключением Огнива и Тыквы, а также телохранителей Лисерио Кахи и Батато Армадо, которые вовсю наслаждались появлением Хесуса, как обрадовались бы еще одному блюду.

Дядюшка Хесус говорил с максимально возможной для него горячностью. Его предложение пойти танцевать было выше всяких похвал. Он, конечно, шутил и сам это осознавал, однако шутил самым невинным образом, — кому же не нравится танцевать на празднике? Согрешил ли он, пригласив на танцы монсеньора? Он что, сел в лужу? Хесус чувствовал на себе взгляды своих сестер, строжайших прокуроров. «У Альмы были все основания не приглашать меня на свой юбилей, какой прокол. И для чего я только на свет появился?»

Поскольку уже никто не выказывал интереса к тому, что он скажет, черная туча разочарования опустилась на его мощный лоб, омрачила его глаза и искривила его рот — широкий, от уха до уха. Его позабыли. За считаные минуты он вновь сделался парией. Ничтожеством. Однако ему просто необходимо наверстать упущенное, выделиться, завладеть миром раньше, чем пропоет петух.

Он страдал.

— Адельфа, — спросил дядюшка Хесус, — а где твои девочки, мои племяшки, почему я их не вижу? Ике и Рикардо я видел здесь утром: мальчики были весьма шаловливы и жестоки, я понес от них ущерб. Но где девочки? С ними что-то случилось? Только не говори, что сейчас они отплясывают в саду.

— Они в «Доме духовных отдохновений», — ответила припертая к стенке Адельфа. — И будут там все выходные, привезти их сюда я не смогла.

— Как это — не смогла? — удивилась Альма. — Их там что, на цепях держат?

Сеньора Альма еще утром заметила отсутствие племянниц. То, что все три девочки пребывают в этих «Духовных отдохновениях», явно ее встревожило, хотя ей было невдомек, чем это вызвано. И новость эта ее, казалось, добила: появились позывы к рвоте — горькие и резкие, как будто ей скрутило не только живот, но и душу, — но вот почему? Такого с ней давно уже не случалось: по-видимому, дурнота вызвана отсутствием мужа, но в еще большей степени гневом по поводу побега беременной Италии.

— Девочки в очень хороших руках, — вступил в разговор монсеньор. — В руках самого Бога. Мне хорошо знаком этот дом. Я собственными руками его построил.

Телохранители обменялись насмешливыми взглядами, натужно вызывая в воображении изящные ручки монсеньора, кладущие один кирпич на другой.

Эти слова, «они в очень хороших руках», ранили Альму Сантакрус в самое сердце. Внезапно, сама того не желая и даже сожалея об этом, она вспомнила истинную сущность монсеньора и потеряла способность держать себя в рамках. Однако предпочла излить свою ярость на Адельфу, собственную сестру.

— Дочки у тебя далеко еще не в том возрасте, чтобы оставлять их одних. В каком бы то ни было доме, — подчеркнула Альма. После этого она сделала попытку прикусить язык, но не смогла: — Хотя бы и в доме Бога. — И, сама себе удивляясь, продолжила: — Какой такой дом? Какого такого Бога?

— Что вы такое говорите, сеньора? — прозвучал дрожащий голос падре Перико Торо. Ему бы следовало держать рот на замке, но он продолжил: — «Дом отдохновений» — это прибежище, где обитает слово Божие. Приют мира. Идеальное место для юношества. Только там…

— Да вы-то что понимаете, мелкий ублюдок? — вскричала Альма Сантакрус, и смешная и страшная одновременно. — Умишка-ко у вас с гулькин нос. — И тут ее закрутил, вобрал в себя и бесповоротно уволок смерч ярости. — Какого черта, с чего вы вздумали здесь проповедовать? Вы — дьяволы. Как же мне теперь горько, как я раскаиваюсь в том, что и мои дочки тоже оставались когда-то наедине с этими мошенниками в сутанах. Молю Господа только о том, чтобы ничего порочного с ними из-за этого не случилось. Молю Его о том, чтобы Он тысячу и один раз уберег их от демонов. — Голос ее захлебнулся, дыхания не хватило.

— Мама! — воскликнула Франция со своего места.

— Мама! — эхом отозвалась Армения.

Лица обеих сестер побледнели; поведение матери их поразило: она что, пьяна? Это на нее не похоже. Дамы, столпившиеся вокруг монсеньора, хранили молчание, весьма неловкое молчание. И только дядюшка Хесус сиял так, будто услышал великолепную новость. И во все глаза глядел на свою сестру, Альму, глубоко удовлетворенный, гордый за нее. Именно этого Альма и устыдилась. Ее ужаснул сам факт, что она дала Хесусу повод собой гордиться. Потому что именно присутствие здесь этого жуткого братца и явилось причиной ее дурного настроения, источником воплей, раздирающих ее изнутри. С появлением Хесуса она так и не смирилась. Ах, господи, как же ей теперь было стыдно от своих же слов, как же раскаивалась она в том, что угождала Хесусу, обнимала его. «Это ж такая бестия, тыщу раз бестия, — стенала она про себя, — ну зачем я его обняла? А теперь он, сущий демон, смеется надо мной, потешается: сестричка-то села в лужу».

И тут ни с того ни с сего ей вдруг вспомнилось, как однажды Хесус попал в очередную аварию, одну из тех, что бесконечно его преследовали; в тот раз его сбил мотоцикл, и он оказался на больничной койке. И ей пришлось пойти в доходный дом в ужасно бедном квартале, где он жил, и познакомиться с его зловонной комнатой — предстояло разыскать его удостоверение личности, которое Хесус никогда не носил с собой из опасения его потерять. Именно тогда она увидела и ветхую кровать, хуже нар арестанта, и просящие каши сапоги возле нее, и грязные носки, и раскиданные замызганные майки и трусы, и колченогую растрескавшуюся тумбочку возле кровати, а на ней разлохмаченную Библию с затертой обложкой, в которой, по словам Хесуса, он и хранил свое удостоверение. Альма открыла Библию и растрогалась: а ведь когда-то в юности Хесус хотел стать священником, к тому же поэтом. Обнаружив документ, она уже хотела покинуть комнату, но вдруг ей вздумалось заглянуть под кровать — и зачем только ей пришла в голову эта мысль? И там она увидела нечто внушившее ей гадливое отвращение и ужас: в дальнем углу под кроватью стояла картонная коробка, а в ней лежало женское белье. Зачем он хранил эти вещи? Белье было ношеное, заметила Альма, и самых разных размеров — и девчоночье, и женское. «Обязательно спрошу об этом у самого Хесуса», — подумала она тогда, но немедленно позабыла о своем открытии, как поступала каждый раз, когда некая находка ее уязвляла. Тогда ее посетила даже мысль, не предложить ли Хесусу жить у нее, но потом она сама на себя разозлилась: к чему это? Ведь она же рано или поздно и пострадает от его дурной благодарности. Помогать ему она не стала, хотя время от времени у нее все же появлялось желание позаботиться о белой вороне семейства. И ту же слабость она проявила, увидев, как Хесус сидит за ее столом и ест руками. «Точно такая же бестия, как и эти длиннополые, — думала она теперь, — которые вообще само воплощение Люцифера. А нам с мужем лучше было поехать в Кочинчину или весь день не вылезать из постели: куда лучше спать, чем мучиться на этом празднике шиворот-навыворот».