Дом ярости - Росеро Эвелио - Страница 47

— Прекрасные и святые женщины, — с ужасом повторил за ним падре Перико Торо, как будто не веря услышанному.

Дядюшка Хесус не обратил на него ни малейшего внимания и продолжил вещать, обратившись лицом к монсеньору Идальго.

— И это были усталые ноги, — сказал он жалостливо, словно умоляя, — ноги, испачканные в грязи, ноги бедняка, ноги всеми покинутого, ноги босого, каким ему и подобало быть.

Монсеньор на эту тираду не отреагировал.

— Очень просто быть неверующим, сеньор, и очень трудно быть истинным христианином, — вставил свое слово падре Перико Торо, сильно взволнованный молчанием монсеньора.

Дядюшка Хесус вновь его проигнорировал: либо не расслышал, либо не счел для себя возможным вступить в спор с молодым человеком в сутане, мелкой сошкой.

— А я пришел сюда из Чиа, — сообщил Хесус монсеньору. Он отодвинул подальше от себя пустую тарелку и вскинул голову — в глазах его стояли слезы. Это лицо вопияло о трагедии. — Я пришел сюда из Чиа — долгий путь, если идешь пешком и в прохудившихся ботинках. Я сбежал из гостиницы в Чиа, куда меня вывезли по особому приказу, чтобы я не смог присутствовать на этом празднестве, чтобы не наводил печаль на всех вас своим скорбным присутствием, чтобы никто из членов семьи не заболел от моих слов. Неужто они полагали, что я об этом не скажу? А я вот говорю. Но я удрал, и вот я уже здесь, воскресший. Неблагодарность есть грех, но неблагодарность сестры или брата — грех смертный.

— Хесус, — вмешалась Альма, в чьем голосе слышалась мягкая укоризна пополам с мольбой. — Ведь все обошлось. Ты добрался. И только что съел порцию молочного поросенка. Разве остальное имеет значение?

— Порции молочного поросенка недостаточно, — начал Хесус.

— Если желаешь, вели принести себе еще одну.

— Я хотел сказать, что порции молочного поросенка недостаточно, чтобы чувствовать себя счастливым. Нужно, чтобы тебе поднесли ее с любовью, с той самой милосердной любовью, которой нас учил Господь наш Иисус Христос. В любом случае спасибо, Альмита; того, что я уже съел, мне хватит. И я прошу у тебя прощения за то, что явился-таки на твой праздник; я хорошо знаю, что мне не следовало этого делать. Я хорошо знаю, что… — Казалось, что он вот-вот разрыдается; голос его надломился: — Простите меня все. Вот вам моя шея. Хотите — срубите мне голову.

Ропот изумления всколыхнул всех. Он сменился ропотом осуждения, но с зачатками будущего хохота. Предсказать дальнейших слов Хесуса никто бы не сумел: воспоследовать могло все что угодно. Более того, к вящему изумлению присутствующих, дядюшка Хесус застыл в соответствующей позе, будто перед невидимым палачом: согнувшись и вытянув шею, он молча чего-то ждал.

Сеньора Альма опустилась на стул возле него и заключила брата в объятия.

Вновь всколыхнулось море аплодисментов.

— Притча о блудном сыне, — изрек монсеньор, и толпа единодушно взревела. Хесус позволил себе поправить монсеньора:

— Не о сыне. О брате.

Еще один взрыв хохота.

Альма Сантакрус велела принести тарелку с рыбой, еще одну с телятиной в винном соусе, а также с тушеной козлятиной и жаренным на гриле ягненком, чтобы блудный брат вкусил всего, не упустив из меню ни единого блюда.

— Ну, если ты так настаиваешь, Альма… — сказал несгибаемый Хесус и покачал головой: — Тушеная козлятина? Однако я уверен, что в кухне у тебя не найдется моего самого любимого блюда — куриных сердечек. Но в мире столько голодных… что даже как-то совестно есть. Я… говорят… мы не должны отвергать то, что нам предложено…

В этот миг на стол перед ним ставили первое блюдо, и поднимавшийся над ним парок защекотал ему ноздри. Дядюшка Хесус чихнул.

— И чашку агуапанелы. Я простыл. Есть у меня знакомый, так он недавно умер от простуды, подхваченной на шоссе… так же, как, возможно, умру и я.

Намек на летальный исход от простуды послужил поводом для развернувшейся дискуссии. Что лучше: умереть от того, что тебя просквозило, или от молнии в грозу? Смерти бывают разные, в том числе и самые что ни на есть странные: слыхал я об одном путешественнике, безжизненное тело которого нашли в сельве департамента Путумайо, в местечке, известном как Конец Мира; самоубийство исключено, причиной смерти вполне могла послужить простуда. Это все ерунда, прорвался чей-то голос среди других голосов, не знаю, помните ли вы Пипу Уртадильо, только не Пипу толстого, а Пипу тощего, которого еще дразнили Парень без Невесты, так вот, однажды темной ночью на темной улице он упал в канаву да там и остался. Ночью на улице? Так это еще что, а вот, например, дети Йины Многоножки играли, кидаясь бобами, и один из них помер, бобом подавившись. А у молодого Самуэля, сына старика Самуэля, шарф зацепился за зеркальце проезжавшего мимо грузовика, и так он на этой удавке и остался, жесткий, как цыпленок. Вдовица Фабрисия, что вот тут на углу жила, пришла домой и, страдая от жажды, откупорила бутылку с предполагаемым солодом, после чего влила себе в глотку ее содержимое, а это оказался инсектицид, яд для насекомых, представляете? Вот, значит, как она освежилась. Это еще что, а вот Марии Лафуэнте, которая прогуливалась по пляжу под пальмами, упал на голову кокос — теперь она пьет кокосовое молоко в райских кущах. А вот Пабло Саля, пока он пи́сал в лесу, насмерть поразила молния, а Макса Комбикорма в воскресный день загрыз его же собственный пес, и, помнится мне, был еще случай с братьями Пинтас, близнецами, которые однажды играли в футбол на крыше школы и свалились с нее, так что сейчас эта парочка вопит «гол!» на кладбище, каждую полночь их слышно. А папаша сестер Лусеро, кто его знает почему, засунул раз голову в маленькое окошечко в туалете да там и задохнулся; таракана ли он ловил, за какой-нибудь служанкой подсматривал — этого так никто и не узнал. А на Фито Альвареса свалилась каменная ограда, когда он ждал автобуса. А дядя Нены Бланкуры, обнявши супругу, бросился в бассейн да там и остался, вот и будет теперь плавать до скончания века. А супруги Кандонга — помните таких? — так вот, теперь-то стало известно, что они занимались любовью, и ей вздумалось встать на голову, и…

— Прошу вас, — прервал эту болтовню монсеньор, — умоляю вас, бога ради: так сообщения о смерти не формулируют, о мертвых так не говорят. Смерть требует к себе уважения, сосредоточенности. Для нас, верующих, смерть есть не что иное, как отворение дверей, ведущих к Богу. Для неверующих, впрочем, тоже. Все люди открывают для себя эти двери, хотим мы того или нет. Смерти случайные, скоропостижные, непредвиденные, смерти мирные, явившиеся следствием болезни, смерти от старости — все они заслуживают нашего уважения. Нельзя упоминать о них более одного раза, не следует над ними потешаться. Потому что то, как мы умрем, — вот вопрос, вот о чем идет речь, об этом печалится человек с самого своего рождения, об этом думают все, от мала до велика, прося Господа сжалиться, помочь нам пройти этот переход, чтобы Бог послал в нашу последнюю минуту того, кто будет рядом, кто протянет нам свою руку. Но даже если в эту минуту мы одни, если мы в полном одиночестве, да не впадем мы в отчаяние: нас ожидает Господь!

В этот момент глухой шум, возникший внезапно как будто в тайных недрах земли, некий точечный удар, какое-то потрясение, без малейшего эха, парализовал на несколько секунд всех присутствующих. Мгновенное колебание внушило ужас, это была короткая встряска, воплотившаяся в позвякивание бокалов и стаканов и в пляску графина с томатным соком — тот, покачавшись, упал-таки на пол и залил его красным, огромной как бы кровавой лужей. Мощное колебание, пришедшее из земных глубин, будто послужило иллюстрацией увещеваний монсеньора, будто Бог и дьявол совместно освятили каждое его слово.

— Да это трубы, — сказал Хесус. — Послать бы кого-нибудь их проверить, Альма, а то как бы какая не лопнула.

Еще один взрыв хохота.

— Чистая правда, — продолжил Хесус. — Водопроводная система Боготы не только проржавела, но и отравлена. Со дня на день взорвется. Об этом все знают.