Диагноз: Смерть (СИ) - Корд Виктор - Страница 2

Я остался один.

Дождь усилился. Холод пробирал до костей, но мне было плевать. Адреналин отступал, и на его место приходила свинцовая тяжесть.

Я жив. Я в другом мире. Я в теле какого-то доходяги.

И у меня есть Дар.

Странный. Жуткий. Медицинский.

Я посмотрел на свою руку. Грязь, кровь, чужая кожа.

— Ну здравствуй, коллега, — прошептал я в темноту. — Смена начинается.

Мир качнулся и погас. На этот раз — просто сон.

Холод.

Не тот, что щиплет щеки на катке в Парке Горького. А вязкий, трупный холод, который просачивается сквозь мокрую одежду, вгрызается в кожу и начинает медленно отключать органы один за другим.

Я открыл глаза.

Первая мысль: «Я в морге. Холодильная камера номер четыре».

Вторая мысль: «В моргах не идет дождь».

Я лежал в той же луже. Вода вокруг меня окрасилась в бурый цвет. Смесь грязи и крови Грыза. Сам Грыз валялся рядом — грузная, остывающая туша. Лицо синее, глаза остекленели и смотрели в низкое небо с немым укором.

«Инсульт ствола. Мгновенная остановка дыхания и сердцебиения. Чистая работа», — машинально отметил мой внутренний диагност.

Я попытался сесть.

Ошибка.

Правый бок взорвался болью. Словно туда загнали раскаленный штырь и провернули. Я зашипел сквозь зубы, хватая ртом ледяной воздух.

Сломанные ребра. Плевра, скорее всего, цела, иначе я бы уже харкал кровью и задыхался. Но любое резкое движение — и костный отломок превратит легкое в дуршлаг.

— Спокойно, Витя, — прохрипел я сам себе. Голос был чужим, ломким. — Триангуляция положения. Встаем через левый бок.

Перекатился. Встал на четвереньки. Голова кружилась, к горлу подкатила тошнота — привет, сотрясение.

Я посмотрел на труп.

Брезгливость? Нет. Это роскошь для живых и сытых. Сейчас я был выживающим куском биологии.

Грыз хотел меня убить. Он проиграл. Теперь его ресурсы — мои ресурсы. Закон джунглей, закон операционной: органы донора спасают реципиента.

Я подполз к телу.

Первым делом — кастет. Он лежал в грязи, тускло поблескивая. Тяжелый, грубая сталь, на костяшках — шипы. Примитивно, но эффективно. Я сжал его в своей детской ладони. Великоват, но если намотать тряпку — сойдет.

Теперь карманы.

Куртка Грыза воняла потом и дешевым табаком. Внутренний карман. Пачка сигарет (мятая, в мусор), зажигалка (берем), складной нож с обломанным кончиком (берем).

И, наконец, джекпот.

Тощий кошелек из кожзама. Внутри — смятые купюры и горсть монет.

Я не знал номинала, но бумага была качественной, с водяными знаками. Имперские рубли. На хлеб и бинты хватит.

Внезапно голову прострелило.

Не болью от удара. Это было другое. Словно в мозг воткнули флешку и начали распаковку архива на максимальной скорости.

Картинки замелькали перед глазами, перекрывая реальность.

…Высокий мужчина в мундире с золотыми эполетами смеется, подбрасывая меня в воздух. Отец…

…Пожар. Крики. Запах горелого мяса. Герб с черным коршуном на знаменах врагов…

…Унижение. «Ты пустой, Виктор! Ты позор рода! Твой источник сух!»…

…Голод. Холодный особняк с выбитыми окнами. Старый Кузьмич, делящий последнюю картофелину пополам…

Я схватился за виски, сдерживая стон.

Виктор Кордо. Семнадцать лет. Последний наследник графского рода Кордо, известного своими целителями. Род уничтожен три года назад кланом Стервятников. Официальная версия — «несчастный случай при магическом эксперименте». Реальность — рейдерский захват.

Меня оставили в живых только потому, что я был «калекой». Магический ноль. Посмешище. Живое напоминание о том, что бывает с теми, кто идет против сильных.

— Ну что ж, Виктор, — я сплюнул вязкую слюну. — Приятно познакомиться. Я — Виктор Павлович, заведующий реанимацией. И мы с тобой теперь в одной лодке. Точнее, в одном тонущем корыте.

Я поднялся на ноги. Мир качнулся, но устоял.

Память услужливо подсветила маршрут. «Домой».

Звучало как издевательство.

Путь занял вечность.

Я шел по лабиринту трущоб, прижимая локоть к правому боку, чтобы зафиксировать ребра.

Этот мир был странным гибридом.

Слева — покосившаяся деревянная халупа, словно из деревни девятнадцатого века. Справа — бетонная коробка, увешанная неоновыми вывесками на кириллице: «ЗЕЛЬЯ 24/7», «ЛОМБАРД АРТЕФАКТОВ», «ШАУРМА ИЗ ВИВЕРНЫ».

Над головой, разрезая свинцовые тучи, пролетел грави-лет. Или вимана? Беззвучная черная капля с мигалками.

Магия и технологии. Сплав, от которого у любого физика случился бы инсульт. Но для меня, врача, это был просто новый набор инструментов.

Люди шарахались от меня. Еще бы. Окровавленный подросток в рваном аристократическом камзоле, сжимающий в руке кастет, и с взглядом, которым можно резать стекло.

Я видел их насквозь. Буквально.

Мое «Истинное Зрение» работало в пассивном режиме, подсвечивая проблемы прохожих.

Вон тот старик — артрит третьей степени, суставы светятся красным.

Девка у фонаря — сифилис в начальной стадии, характерная сыпь на ауре.

Парень, торгующий пирожками — глисты.

Господи, куда я попал? Это не город, это чашка Петри.

Наконец, трущобы кончились. Начался «Старый Сектор». Район бывшей аристократии, ныне превратившийся в руины.

Я остановился у высоких кованых ворот.

Герб на створках был сбит, осталась только змея, обвивающая чашу. Символ медицины. Мой символ.

За воротами виднелся особняк.

Когда-то он был величественным. Колонны, лепнина, три этажа. Сейчас правое крыло обрушилось, крыша зияла дырами, окна заколочены досками. Сад превратился в бурелом.

— Home, sweet home, — пробормотал я.

Калитка скрипнула, пропуская меня внутрь.

Я доковылял до парадной двери. Массивная, дубовая, со следами гари.

Постучал. Кастетом.

Тишина.

Постучал еще раз, настойчивее.

За дверью послышались шаркающие шаги. Лязгнул засов.

Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось лицо старика. Седые космы, глубокие морщины, глаза, затянутые катарактой усталости.

Кузьмич. Камердинер, повар, охранник и нянька в одном лице. Единственный, кто не предал.

Он уставился на меня, моргая подслеповатыми глазами.

— Барин? — голос его дрогнул. — Виктор?

— Открывай, Кузьмич, — сказал я. — Я забыл ключи. И, кажется, забыл умереть.

Цепочка звякнула. Дверь распахнулась.

Старик шагнул ко мне, протягивая руки, словно хотел ощупать, настоящий ли я.

— Живой… — прошептал он. — А мне сказали… Грыз хвастался, что порешит вас сегодня… Я уж лопату приготовил…

— Лопату отложи. Приготовь кипяток, бинты и спирт. Много спирта.

Я шагнул через порог, попадая в холл.

Запах сырости, пыли и… лекарств. Дешевых, травяных настоек.

Я посмотрел на Кузьмича. Теперь, вблизи, при свете тусклой лампочки, мое зрение сфокусировалось на нем.

И я замер.

Старик светился.

Но не здоровьем.

В районе его желудка пульсировал черный, безобразный сгусток. Он пророс щупальцами в соседние ткани, высасывая жизнь.

Онкология. Четвертая стадия. Метастазы в печени и легких.

По местным меркам он был трупом. Целители Гильдии за такое даже не берутся, а если и берутся, то за цену, равную стоимости этого особняка.

Кузьмич перехватил мой взгляд. Он сгорбился, прижимая руку к животу.

— Болит, барин? — спросил он, кивая на мой бок. — Сейчас… сейчас я травок заварю. Подорожник есть, заговоренный…

Он едва стоял на ногах. Он умирал, испытывая адскую боль каждую секунду, но думал о моих ребрах.

Я положил руку ему на плечо. Тяжелую, грязную руку с кастетом.

— Травки не помогут, Кузьмич, — тихо сказал я.

— Да я знаю, — он виновато улыбнулся. — Мое-то дело стариковское. Поскриплю еще…

— Нет, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Ты не понял. Травки не помогут мне. А тебе…

Я усмехнулся. Жестко. Предвкушающе.