Слишком поздно (ЛП) - Боуэн Сарина - Страница 22

Пятнадцать минут спустя я выношу картонную коробку из кладовой за многоквартирным домом для сотрудников.

— Здесь, — говорит Ава, ведя меня по наружной лестнице на второй этаж. — Две другие кружки у меня на кухне.

Я поднимаюсь за ней по лестнице, бесстыдно любуясь ее спиной.

— Я часто приходил сюда в старших классах, — говорю я ей. — На втором этаже жил лыжный инструктор, который соглашался покупать пиво для меня и Уэстона. Наверное, он брал с нас слишком много.

Ава оборачивается через плечо и слегка улыбается мне, поднимаясь по лестнице на второй этаж. Она проходит мимо двух дверей и останавливается перед третьей.

— Я до сих пор не могу смириться с тем, что твоя мама была гончаром. — Она открывает дверь в свою квартиру, но прежде чем войти, оценивающе смотрит на меня. — Кажется, ты упоминал об этом в тот день, когда мы познакомились на уроке гончарного дела.

— О, я это знаю. — Я следую за ней в квартиру. — Но я сидел рядом с очень красивой девушкой, которая в гончарном деле разбиралась лучше меня. Не то чтобы я мог этим похвастаться.

Ава хмурится.

— Этот курс длился месяц, Рид. И мы ни разу больше не поднимали эту тему.

Она, конечно, права.

— Я просто не хотел быть нытиком и изливать тебе свои печали. Что я должен был сказать? «Моя мама была гончаром. Она сделала наш дом удивительным. Потом она умерла, и мой отец даже не произносит ее имя».

— Это было бы хорошим началом. — Ава бросает пальто на стул. — Садись. — Она идет на кухню, открывает холодильник и достает яблочный сидр. Затем берет из шкафа две другие кружки — желтую и оранжевую. — Горячий сидр?

— Да, пожалуйста. — Как бы мне ни хотелось поговорить о моей покойной матери — и о моем собственном сомнительном поведении, — я рад возможности посмотреть, где живет Ава.

Я ставлю коробку на журнальный столик и сажусь на диван.

Квартира на удивление хороша. Мне почти не стыдно за то, что я оставляю ее здесь под сомнительным руководством новых владельцев. Гостиная небольшая, но уютная, с диваном угольного цвета и кожаным креслом. Здесь очень цивилизованно — намного лучше, чем в холостяцкой берлоге того чувака, у которого я бывал в старших классах.

Она тщательно оформила небольшое пространство. Здесь есть книжные полки и декоративные подушки с… Подождите. На подушках нарисованы горные козлы.

— Ава, это твои рисунки? — спрашиваю я, приподнимая подушку, чтобы показать ей. — Я видел похожие в своем гостиничном номере. — На знаках парковки тоже есть рисунки. Черт, ее метка повсюду на этом участке. — Это ты нарисовала, верно? Я не сумасшедший? Твоими работами увешан весь «Мэдиган Маунтин».

— Ага. — Она помешивает сидр в кастрюле на плите. — И я начинаю думать, что Шарп сотрет все это и вместо этого украсит все золотыми змеями. — Она корчит гримасу.

Впервые в жизни я держу язык за зубами. Но, скорее всего Ава права. Тем не менее они с отцом, похоже, решительно настроены продать курорт. И это действительно не мое дело.

Я буду повторять это до тех пор, пока не перестану волноваться.

Пока Ава помешивает сидр, я позволяю себе слабость — оглядываюсь по сторонам и думаю, могла ли это быть наша квартира. Если бы все сложилось иначе…

— Чем закончилась встреча? — спрашивает она.

Клянусь, мне потребовалось немало времени, чтобы вспомнить. Я так хотел похвастаться уступками, которых добился от Шарпа, так отчаянно хотел поделиться с ней этой банальной новостью. Переговоры о ее трудовом договоре — это такое дешевое извинение за все то, что я сделал не так, когда мы были молоды.

— Все прошло хорошо. Шарпы составят договор, по которому тебе будет предоставлена гарантия на два года, три оплачиваемые недели отпуска в году, три выходных дня в неделю и повышение зарплаты на двадцать процентов.

Ава резко поворачивается.

— Двадцать процентов?

— Да. Ты это заслужила.

— Я думала, мне сначала нужно проявить себя. Черт, Рид. Спасибо. Это невероятно. — Ее лицо озаряет улыбка.

Мое сердце сжимается от нового приступа вины.

— Ты это заслужила. Ты будешь управлять этим местом.

— Конечно, но… — Она начинает разливать сидр по кружкам. — Твой отец так сильно хочет продать курорт. Думаю, он боялся давить на Шарпов в вопросах деталей. Я тоже боялась давить, так как не являюсь участником сделки. Я никто в этих переговорах. Просто работаю здесь.

— Правда? Есть ли на территории еще один сотрудник, который вкладывает в это место столько же сил, сколько ты?

Ава пожимает плечами, как будто это не имеет значения. Затем она относит сидр в гостиную, и я встаю с дивана, чтобы взять кружку.

— За твою маму, — говорит она, поднимая свою кружку для тоста.

— За маму, — говорю я, но на последнем слове мой голос срывается. И мои проклятые глаза наполняются слезами. Но, боже, я никогда не говорю о ней. Никогда.

Ава тихо садится в кресло напротив меня, а я делаю глоток пряного напитка из своей кружки и пытаюсь сохранять самообладание.

— Мне и в голову не приходило, что она сама сделала эти кружки. — Ава проводит пальцем по ее краю. — Во-первых, на них нет подписи. И хотя я знала, что твоя мама была художницей, я слышала, что она еще и скульптор. Сотрудники часто говорили о том, как сильно они ее любили и насколько она была талантлива.

Я сглатываю комок в горле.

— Скульптура была ее главным увлечением. Но мама любила и керамику. Она лепила новое изделие из глины, а когда чувствовала, что форма удалась, отливала его из металла.

— Ух ты, как интересно, — говорит Ава. — Я бы с удовольствием с ней познакомилась.

От одной мысли о том, что моя мама могла бы познакомиться с Авой, у меня щемит сердце.

— Мама бы тебя полюбила. А тот курс гончарного дела? Я записался на него, чтобы почувствовать себя ближе к ней.

— О, Рид, — тихо говорит Ава. — Жаль, что я не знала.

— Это была ошибка, — осторожно говорю я. — Я совершил много таких ошибок. — Надеюсь, Ава не заметит, как я близок к тому, чтобы сорваться. Моей матери не стало тринадцать или четырнадцать лет назад. И все это время я пытался не горевать.

Очевидно, мне это отлично удавалось. В легких странно сдавливает. Думаю, вот что происходит, когда вы так сильно что-то подавляете, что оно не может дышать. Когда пробка наконец вылетает, вы просто взрываетесь.

Прочистив горло, я делаю еще один глоток сидра.

— Спасибо, что нашла эту коробку. Постараюсь разобрать ее сегодня вечером. — Я заглянул внутрь, когда мы были в сарае, и увидел несколько больших мисок и вазу для цветов. — Мама никогда не подписывала изделия глазурью, но на дне каждого изделия есть оттиск. Символ.

Ава осторожно поднимает свою кружку — у нее она оранжевая, которая принадлежала Уэстону, — и рассматривает дно.

— Гора? Я ее видела, но не знала, кому она принадлежит.

На дне красной кружки — кружки Крю — я провожу пальцем по углублению. Моя мама сделала это своими руками. Ее давно нет, но кружка все еще здесь. Она все еще плотно прилегает к моей ладони. Меня накрывает новая волна грусти. Я делаю глубокий вдох.

— Рид, — тихо говорит Ава. — Я отдам твою кружку профессионалу, чтобы он ее починил.

— А такое существует? — спрашиваю я, чтобы разрядить обстановку. — Профессиональный ремонт керамики?

— Реставратор произведений искусства, — отвечает она. — Ты когда-нибудь слышал о Кинцуги?

Я обдумываю это.

— Звучит по-японски.

— Да. Это способ починить разбитую глиняную посуду с помощью золота. Вместо того чтобы пытаться скрыть трещину…

— Они делают ее украшением, — заканчиваю я. — Да, моя мама как-то объясняла мне это. Как сломанная вещь может стать лучше, чем была до этого.

Ава слегка улыбается.

— Однако некоторые вещи так и не были отремонтированы. Не мог бы ты объяснить мне, как эти семейные реликвии оказались в коробке без опознавательных знаков в сарае? Туда мы складываем вещи, которые оставляют сезонные работники.