В субботу, когда была гроза - Глазер Мартине - Страница 35

– А по тебе, если честно, так не скажешь. Что такое? Чего ты такая бука?

Касси пожала плечами.

– Кстати, а что сказала полиция? – тихо спросила она.

Мама на секунду замерла. Она ничего не сказала, у нее вдруг задрожали губы. Внезапно она схватила свой бокал и выплеснула содержимое на землю.

– Прости, солнце, – вздохнула она. – Знаю, я отвратительная мать. Меня это тоже бесит, правда.

Трясущимися руками она опять налила себе вина.

– А клиника, это ведь все ради тебя. Ты это и так знаешь, черт возьми.

Последняя фраза прозвучала громко и отчетливо. Касси посмотрела по сторонам: за ними уже вполне могли наблюдать любопытные соседи.

Муса поднял руки в примирительном жесте:

– Дамы, не ссоримся. Сначала ужин, потом дальше разговаривать. В доме – с кофе и последний кусочек шоколадного торта а-ля Муса.

– Это пока что мой дом, Мандела, – сердито произнесла мама. – Знаешь, можешь на голову себе этот торт намазать, мне пофиг. Я сыта по горло.

С этими словами она направилась в дом.

Вечер вышел так себе. Мама погрузилась в молчание, которое, как Касси по опыту знала, запросто могло перейти в крики и швыряние вещами. Она угрюмо смотрела какое-то шумное телешоу, Муса сидел за столом и что-то писал. Касси легла в кровать в девять часов, но что бы она ни делала, чтобы заснуть – считала овец, представляла себя на уютном диване у Обы, теребила мочку уха (она привыкла к этому с детства), – ничего не помогало. У нее было слишком много вопросов.

Касси поняла, что все же смогла заснуть, потому что около двенадцати она в тревоге очнулась от своего беспокойного сна. Ей послышалось или мама плачет?

Касси села на кровати и стала прислушиваться. И правда, сдавленные звуки и возгласы звучали то сердито, то расстроенно, временами слышался голос Мусы: убаюкивающий, успокаивающий, иногда почти строгий.

Она поднялась с кровати и тихонько прокралась к лестнице.

– …Оба, – мама захлебывалась слезами, – Оба – что это за имя такое? Звучит, как будто сопливый младенец пытается сказать «баба».

Касси почувствовала, как к щекам у нее приливает кровь.

«Я тебе больше никогда ничего не расскажу, дядя, никогда».

– Я оказалась не нужна своей матери, не нужна Хансу, не нужна собственной дочери. Вот увидишь…

Что мама сказала дальше, Касси не расслышала, как и то, что ответил Муса. Но ждать, пока мама снова повысит голос, долго не пришлось.

– Ну уж нет, менейер Мандела, только не в мою смену. Ты мне здорово помог, но пока что это моя дочь. И если уж кто-то будет допрашивать нашу злую колдунью, то это буду я. Есть ее номер? Хочу позвонить и договориться о встрече. А? Да мне плевать, ну проснется она, и что?

Касси вдруг почувствовала слабость. Ей хотелось разрыдаться, но внутри было так пусто, как будто все слезы высохли, исчезли.

«Знаешь, мама, можешь хоть завтра ложиться в клинику, – с горечью подумала она. – Чем раньше, тем лучше».

В воскресенье, прежде чем спуститься вниз, она позвонила Обе.

– Да, конечно, завтра заходите, – ответила Коба, немного удивившись такой спешке. – Давайте примерно в половине четвертого, попьем вместе чаю.

Около одиннадцати на лестнице появилась мама, ненакрашенная, с мешками под глазами, и первым делом сказала:

– Я хочу поговорить с этой теткой, и как можно скорее.

Касси застыла с тостом в руках.

– С этой теткой?

– Ой-ой-ой, какие мы нежные. С этой дамой, так лучше? С твоей любимой Обой.

Она произнесла имя нарочито громко и слегка с издевкой. Стиснув зубы, Касси сосчитала до десяти, а затем и до двадцати. Потом просто ответила:

– Если хочешь, можем сегодня к ней съездить.

Мама плюхнулась на стул и глубоко вздохнула:

– Прости, милая, прости меня. Я просто невыносима, да?

Муса налил ей кофе и подвинул тарелку с подрумянившимся сэндвичем. Казалось, что он хочет ей что-то объяснить. Она покачала головой:

– Не могу, слишком рано.

– Тут дело не в могу, а в хочу.

– Ладно, – она сделала глубокий вдох, выдохнула и посмотрела на Касси: – Ты вообще меня любишь?

Касси с недоумением подняла взгляд:

– Что за бред? Почему ты спрашиваешь?

Мама взглянула на Мусу, однако тот был занят своим завтраком.

– Потому что… Просто, хочу знать. Иногда я… сомневаюсь.

– А ты меня любишь? – резко ответила Касси вопросом на вопрос.

Мама склонила голову.

– Больше всех на свете.

Касси вздохнула.

– Ну, и я тебя люблю. Разумеется, люблю, ты все-таки моя мама… – Она сделала паузу. – Но с тобой не всегда легко.

– Знаю, знаю… Хотела бы я быть другой. Но я буду над этим работать, на этот раз серьезно, обещаю.

На бутерброд упала слеза, потом еще одна. Касси наблюдала за тем, как капли оставались на масле; где масла не было – они впитывались в ржаной хлеб. Она взяла мамину руку и поцеловала ее.

– Не плачь, мама. Я правда очень сильно тебя люблю. Мир?

– Мир, – ответила та и засмеялась сквозь слезы.

– Кстати, как мы поедем к твоей чудесной подруге? – спросила мама. Она старалась выглядеть беспечной, но Касси видела, что она нервничает.

– Можем пройтись пешком, здесь недалеко. Или садись ко мне на багажник.

– Могу подвезти дам, – предложил Муса.

– А потом пойти с нами в дом, – ответила мама. – Ну уж нет, Мандела, мы сами дойдем. Хоть перекурю по дороге. Наверняка в доме у этой утонченной бабули-травницы такое не дозволено.

– Ты же не будешь хамить ей и вызывающе себя вести, да? Пожалуйста.

– Детка, да какого же ты мнения обо мне? – мама вдруг повысила голос и тут же захохотала. Она потрепала Касси по волосам, успокоив ее: – Я просто шучу. С этой минуты обещаю вести себя прилично, честное слово.

Касси нравилось идти вместе с мамой по Клавервех. Она вспомнила, как неоднократно видела здесь мам с детьми на велосипедах и завидовала им. Некоторые распевали вместе песенки, кто-то то и дело останавливался, чтобы сорвать и добавить в букет очередной цветок. Они с мамой никогда не занимались ничем подобным – до сегодняшнего дня.

– Держи, – она сорвала голубой цветок и протянула маме. – Красивый, правда? Такой голубой, прямо как ясное небо в хорошую погоду. Только не знаю, как они называются.

– Обычно их называют голубыми одуванчиками, – улыбнулась мама. – Забавно, такие пушинки посередине. Если они тебе так нравятся, можем попросить Мусу посадить парочку у нас в саду.

– Подожди, сейчас увидишь сад Обы, – весело сказала Касси. Она уже давно достала ключ и крутила его на пальце.

– Скоро ты не захочешь возвращаться домой, – ответила мама.

Ее лицо вдруг стало каменным. Она запустила руку в карман джинсов и достала сигарету. Не останавливаясь, стала щелкать зажигалкой. Один раз, потом еще и еще, потому что огонек без конца гас.

– Конечно, захочу, что это еще тебе в голову пришло?

Сигарета наконец зажглась, и Моник глубоко затянулась.

– Ой, посмотрим, солнышко, – задумчиво сказала она.

Остаток пути они шли молча.

Оба стояла на крыльце, как раз на том месте, где была сделана фотография ее родителей. Вместо бесформенных штанов и свитера, которые она обычно носила, сегодня она надела строгий костюм бледно-фиолетового цвета в мелкую клетку, а под него – светло-серую блузку. Седые вихры были убраны (не без труда, подумала Касси) в нечто, что можно было назвать дамской прической.

– Она сегодня выглядит не как обычно, – прошептала она маме на ухо. – Для тебя нарядилась.

– И правильно, – холодно ответила мама, – я ей не кто-нибудь там, хоть у меня и нет такого дома.

Оба накрыла стол в беседке. Пока они обходили дом, она рассказывала о козах, бабочках и своем садике, но мама почти никак не реагировала. Она молча шла рядом с Обой и внимательно, даже слегка с опаской, оглядывалась по сторонам. На столе лежала скатерть с вышивкой, и по всей видимости, Коба достала свой лучший чайный сервиз. В серебряной мисочке лежали кубики сахара, на блюдечке – ломтики лимона.