"Фантастика 2025-168". Компиляция. Книги 1-34 (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 903

— Ты узнал меня позже, — сказала она негромко. — При жизни… при первой жизни я была другой.

Её голос был ровным, но в нём чувствовалась тень сомнения — не в себе, а в том, как я её вижу. Как будто боялась, что я приукрашиваю и заполняю пробелы так, как удобно мне.

— Нет, — я нахмурился. — Вы никогда не были подлой. В этом я уверен.

Она чуть удивлённо склонила голову, как будто не ожидала от меня такой прямоты.

— Потому что только человек, неспособный на предательство, не ждёт его от других, — продолжил я. — Вы повернулись спиной к близкому человеку, потому что и представить не могли, что вас способны ударить. Потому что сами бы так никогда не поступили.

Людмила Фёдоровна вздохнула, словно отпуская что-то внутри. Как будто слова мои ее успокоили.

— Может, и так, — медленно произнесла она. А потом на губах появилась та самая её фирменная усмешка, чуть лукавая, чуть уставшая. — Только никому не говори об этом. Ты мне всю репутацию испортишь.

— Не скажу, — пообещал я.

И, наконец, позволил себе то, чего избегал весь вечер. Осторожно положил свою ладонь поверх её пальцев.

— Спасибо вам, — тихо сказал я, глядя ей в глаза.

— За то, что не убила Родиона? — беспечно переспросила Людмила Фёдоровна, приподняв бровь. — Тогда бы я сразу вызвала подозрения. К тому же, я поняла, что Родион сейчас и впрямь другой человек. Он уже не тот, кем был много лет назад. Это я была мертвой и оставалась в этом доме. А он жил и помнил о сделанном. Такое влияет на людей… я думаю. Да и с Ариной бы испортила отношения. А она мне нравится.

В её голосе была лёгкость, почти шутка. Но я ощущал за словами силу.

— За то, что поставили моё счастье выше своей жажды справедливости, — мягко уточнил я. — Об этом я и говорил. Мало кто способен отодвинуть свои интересы на второй план.

Она посмотрела на меня чуть искоса, и уголки её губ дрогнули в знакомой полуулыбке.

— Просто я хотела, чтобы ты был мне должен, — усмехнулась она.

— Вы можете говорить сейчас все что угодно, — ответил я, стараясь удержать ту же лёгкость, но всё же голос дрогнул. — Но я знаю правду.

— Но ты всё равно мне должен, — упрямо повторила она, глядя в сторону, будто уже мысленно прикидывая, как именно воспользоваться этим долгом. — И в любой момент я могу запросить у тебя ответную услугу. Знай это.

Я кивнул без колебаний.

— Всё, что посчитаете нужным.

Это была не игра в вежливость. Я действительно был должен. Не только за то, что она пощадила человека, который этого не заслуживал. А за всё, что было до этого. За чай на кухне, за советы, за то, что в какой-то момент она стала частью моего дома, моей судьбе и моей семьи.

— Ох, ничему тебя жизнь не учит, Павел Филиппович, — покачала головой Людмила Фёдоровна, и в голосе её прозвучала смесь укоризны и скрытой, тёплой заботы. — Даёшь обещания, даже не подумав, что я могу тебя и прижать за это к стеночке.

— Я вам верю, — спокойно ответил я.

— Ничему не учит… — повторила она, но уже тише. Вздохнула и вдруг, почти неожиданно для нас обоих, обняла меня.

Я почувствовал, как её руки легли мне на плечи — осторожно, но твёрдо. И всё вокруг будто стало другим. Воздух уплотнился, вечер стал тише, розы за нашей спиной перестали шевелиться. Даже дыхание кота стихло на секунду, прежде чем он возмущённо фыркнул и, с явным чувством оскорблённого достоинства, спрыгнул с её коленей и убежал в траву.

А я замер. Не из-за неловкости. А потому что боялся спугнуть этот момент — редкий, честный, слишком настоящий. Когда человек, прошедший через боль и предательство, позволяет себе слабость. Или, наоборот, силу — быть открытым для новых людей.

Глава 15

Доброй ночи

Какое-то время мы сидели молча. Не хотелось рушить возникшее хрупкое равновесие. Над клумбами порхали ночные бабочки, фонарь у арки приманивал мотыльков и всяких мелких мошек, а тишина между нами обволакивала, как плед, оставленный на веранде.

Людмила Фёдоровна не спешила отпускать моё плечо, а я не торопился рушить этот трогательный момент. Иногда именно в этих простых, молчаливых вечерах скрываются самые важные слова, которые так и не произнесены. И именно в них чувствуешь, как по-настоящему близок человек.

— Ну что ж, — наконец сказала Людмила Федоровна, с лёгким вздохом убирая руки. Голос её прозвучал глухо и устало, — Пора, а то мои ноги думают, что я снова стала призраком.

Я усмехнулся. Встал, медленно выпрямляясь, и протянул ей руку. Она посмотрела на ладонь, будто что-то вспоминала, и только потом — без лишних слов — взялась за неё. Пальцы её были горячими, как у мастера огня, которая недавно собиралась полыхнуть. Яблокова поднялась с той же неспешностью, с какой и появилась во дворе.

Мы молча двинулись к крыльцу. Трава под ногами слегка шуршала, и этот звук казался громким на фоне затихающего вечера. Коты провожали нас ленивыми взглядами. Один зевнул, не поднимая головы, другой только дернул ухом, но оба остались лежать в траве.

На ступенях я придержал дверь, пропуская соседку вперёд. Она скользнула внутрь почти бесшумно и сразу направилась к лестнице, ведущей на второй этаж.

В гостиной зажегся мягкий свет. Я прошёл в комнату, осмотрелся задержавшись взглядом на кресле. Казалось, что ничего не изменилось. Но это было не так. Я решил больше не молчать о важном.

— Людмила Федоровна, я вас никогда не спрашивал… — начал я, подбирая слова аккуратно.

— Значит, и не нужно было, — отмахнулась она, почти буднично, направляясь в сторону кухни.

— Нужно, — тихо, но твёрдо возразил я. — Внизу, на стене в приёмной, висит картина с домом. Вы как-то сказали, что она для вас важна. Намеком. Но я так и не спросил — почему.

Она замедлила шаг. Не остановилась сразу, не обернулась, просто на секунду застыла на месте, как будто собираясь с мыслями. Потом всё же повернула голову. Улыбнулась, с той особенной грустью, какая появляется от воспоминания, которое слишком бережно хранилось.

— Эх, Павел, — только и выдохнула она. Покачала головой, как бы отгоняя что-то невидимое. Я уже почти решил, что она уйдёт, что снова уйдёт в молчание, как бывало раньше. Но, видно, вечер и правда был особенный.

Она остановилась у двери, не проходя дальше. Повернулась ко мне чуть боком. Заговорила негромко, почти вполголоса, будто всё ещё сомневалась, стоит ли раскрывать то, что так долго прятала:

— Этот дом… он когда-то был настоящим. Стоял в одном уездном городке, на берегу, где к вечеру ветер всегда пах речной водой и камышом…

Голос её был тихим, сдержанным. Но в нём слышалось всё — и тепло, и потеря, и то, что иногда невозможно выразить ни словами, ни тоном. Только — паузой.

— Когда-то я жила в небольшой квартирке на Фонтанке, — начала Яблокова, не поднимая глаз. — Ничего особенного. Просто две комнатки с мебелью, которая скрипела даже когда на ней никто не сидел. Я тогда отчаянно пыталась пробиться в люди. Верила, что мне просто необходим дом. Настоящий. И казалось, что стоит только обзавестись своей крышей, пусть даже со ссудой на полжизни, и всё сразу переменится. Я стану стоящим человеком. Полноценным.

Она замолчала. На губах появилась еле заметная улыбка. Та, что появляется не от радости, а от того, что вспомнилось что-то важное. И тихое.

— В то время я встретила одного бедного художника, — продолжила она чуть тише. — Он писал пейзажи. Не гнался за признанием, не торговал лицами. Просто рисовал то, что видел.

Даже при его скромных ценах покупка картин для меня тогда была… ну, мягко говоря, расточительством. Но я всё равно приобрела одну. Этот самый нарисованный дом.

Она на мгновение замолчала. Перевела взгляд куда-то в сторону, будто увидела ту картину прямо сейчас.

— Это был мой первый дом, — сказала она наконец. — Пусть и на холсте. Кажется, именно с этой покупки я впервые позволила себе поверить, что имею на что-то право. Что могу чего-то хотеть… и даже получать.Потом, конечно, я купила дом. И даже не один. Но эта картина… — она чуть улыбнулась. — Мне от неё всегда становится теплее на душе.