Современный зарубежный детектив-4. Компиляция. Книги 1-23 (СИ) - Барнс Дженнифер Линн - Страница 1029

Я разочарована. Если уравнение не работает, значит ошибка в первоначальном допущении. Я была почти на сто процентов уверена в его правильности; выходит, я ошибалась.

Я вылезаю из постели и следующий час тереблю страницы маминых книг, роюсь в ее ящиках, перебираю карточки, гадая, не пролистнула ли единственную зацепку, которая приведет меня к Гауптману?

Включаю автоответчик, поток усох до ручейка звонков от телепродавцов, обеспокоенных продлением гарантии на «бьюик», который мама продала три года назад, и вирусом для «мака» на ее компьютере с «виндоуз». Вчера я оставила сообщение о ее смерти, и, похоже, это сработало. Ее клиенты уходят.

Меня накрывает в 3:43 ночи, когда я обвожу пальцем звезды в созвездии Андромеды.

У меня появляется идея, возможно пустая.

Я встаю.

И снова задаюсь вопросом, что значит «слишком поздно»? Когда «слишком поздно» переходит в «слишком рано»?

Я разворачиваю джип, когда в кухонном окне, которое всегда освещено, появляется личико Эмм.

Рановато она вернулась от отца. Машина ее матери стоит на подъездной дорожке.

Эмм нашла самый чистый уголок в сердце моей матери. Я рада, что хоть кто-то его нашел. Мы с Бридж обитали в кратерах и тенях ее сердца.

Рука Эмм трепещет, словно крохотная птичка, когда я выезжаю в темноту улицы, а мамин пистолет лежит рядом со мной на сиденье.

Брандо Уилберт живет в наименее привилегированном и самом опасном жилом комплексе Форт-Уэрта, простейшей четырехэтажной коробке из грязно-белого кирпича, втиснутой между вздымающимися горами мусора. Днем это горькое американское высказывание о выброшенных людях и вещах. По ночам кино в жанре Апокалипсиса, напоминающее мне, как видит вселенную Джордж Лукас – открытый космос как нечто лязгающее, нечистое, разбитое. Лукасу хватило проницательности добавить в свои фильмы энтропию как научную меру беспорядка.

Я отдаюсь на волю энтропии, взбираясь по неосвещенным бетонным ступеням, усеянными косяками и разрисованными мочой. Никому нет дела до использованных гильз и крышек от пива «Шайнер» в углах. Тишина такая зловещая, что я слышу собственное дыхание.

Я воображаю напряженных матерей и отцов, их лица тают в чернильном сумраке за окнами, а пальцы играют со пусковыми крючками. Я достаю из сумочки свой пистолет, не надеясь, что здесь он меня защитит, и шагаю вдоль узкого балкона.

Гофрированная алюминиевая фольга на окнах лидирует почти в каждом блоке, мимо которых я прохожу, и только один оптимист украсил окно Сантой-светоуловителем. В центре фиолетового носа зияет идеальное пулевое отверстие. Физика говорит нам, что пуля была высокоскоростной, иначе Санта разлетелся бы на куски.

Направив пистолет в пол, я проскальзываю в такие глубокие тени, что считаю шаги между дверями. Останавливаюсь, провожу пальцами по цифрам. Через три двери стучусь.

Брандо не выглядит удивленным, увидев на пороге своей 212-й квартиры меня с пистолетом.

Протягивает руку, забирает пистолет, словно тарелку с печеньем, достает магазин и патрон из патронника, сует в карман и возвращает мне пистолет.

Пожимает плечами:

– Привычка.

Взгляд прикован к больничному браслету у меня на запястье.

– Моя сестра умирает? – спрашивает он.

Я не отвечаю. Позволяю ему закрыть дверь, уже зная, что, если дойдет до рукопашной, бой не будет ни близким, ни честным. Я почти уверена, что Брандо намерен меня обмануть.

Я говорю себе, что он может забрать все мои пули. У меня есть дополнительный арсенал. Девочка на больничной койке.

Я прячу пистолет в сумочку, а Брандо наблюдает за мной с тренированной небрежностью, которую мальчишки-южане начинают практиковать с пяти лет.

Он босой, без рубашки, джинсы расстегнуты. В крошечной студии резко воняет засорившимся измельчителем пищевых отходов и пивом, а кондиционер с шумом разносит зловоние.

Четверть пространства поглощает двуспальный матрас. Два угла Брандо выделил для одежды, отдельно чистой и грязной.

На карточном столе лежат четыре пистолета, набор для чистки оружия, солонка, перечница, колода перфорированных игральных карт из сувенирной лавки в Лас-Вегасе, открытый пакет чипсов из тортильи и банка «Призрачной перечной сальсы миссис Ренфро».

Мусор из высокого ведра на кухне вываливается через край. Уж не знаю, радоваться ли, что дверь в туалет закрыта.

Я отказываюсь от пива, а он достает бутылку теплого «Шайнера» из верхней из четырех коробок рядом с холодильником. Выпивает залпом полбутылки, вероятно, чтобы произвести на меня впечатление.

Привычным движением присаживается бедром на карточный столик, покачивает босой ногой. Ногти на ногах напоминают крошечные ножи.

– Я присматриваю другую квартиру, – говорит он. – Это временное пристанище. Так что там с сестрой?

– Насколько я знаю, без изменений. Я здесь для другого. Хочу заключить сделку. Я знаю, ты записал то, что вычеркнул из письма моей матери. Знаю, ты записываешь все, что вымарываешь. Уж такой ты человек. Гораздо смышленее, чем о тебе думали твои учителя.

Он одаривает меня ухмылкой:

– Ты все правильно поняла. Я умен, но у меня не было случая это доказать. – Он допивает пиво, постучав по донышку, чтобы вытекла последняя капля. – А что касается сделки, ты можешь предложить мне только одно.

– Я не могу спасти твою сестру. И даже обещать не стану.

– Ты могла бы ее навестить, – принимается он меня упрашивать. – Намазать ей лоб каким-нибудь чудесным маслом. Сказать моей матери, что после этой жизни есть другая. Ты же в это веришь? И ты можешь носить этот браслет на случай, вдруг что-то придет из потустороннего мира.

– Я действительно в это верю. И я не собираюсь снимать браслет.

– А ты различаешь лицо Шелби? В своих видениях?

Я колеблюсь, прежде чем ответить. Есть грань, которую я не переступлю. Я не стану лгать насчет Шелби. Уязвимость Брандо переполняет эту чертову комнату.

И это еще больнее, чем раньше. Занимает ли Шелби десять процентов его души? Пятьдесят? Девяносто? Неужели она единственное, что мешает аду принять его полностью?

Я вижу ее лицо. Оно всплыло в поиске по ее имени – фотография, которую использовали в прошлом месяце для сбора средств на оплату больничных счетов. Было еще не поздно сделать пожертвование, я и сделала. Много.

– Она похожа на тебя, – говорю я. – Только гораздо, гораздо чище.

– Верно. – На его лице написано воодушевление. – Поэтому я и побрил голову. Не для того, чтобы запугивать заключенных, как все думают. А чтобы мы с Шелби были еще больше похожи. Понимаешь, она правда меня любит. А это непросто.

Он подходит к холодильнику и открывает его. Там лежит пачка денег, есть полка для золотых цепей, еще два пистолета.

Брандо достает из-под купюр пластиковый пакет, вытягивает из пакета записную книжку и кладет на карточный столик. Он перелистывает страницы, прежде чем начать писать, перенося какую-то информацию на оборотную сторону старого почтового конверта.

У двери он дает мне сложенный пополам конверт и мои патроны.

Я протягиваю ему триста долларов, хотя он и не просил.

Я была готова дать гораздо больше.

Я разворачиваю конверт только через четыре мили. Подъезжаю к заправке, где бесконечные ряды ламп горят над пустыми колонками. В пять утра небо начинает светлеть, но не настолько, чтобы сердце перестало колотиться.

Вот-вот я узнаю имя того, кто похитил Лиззи Соломон. Моя мать все еще говорит со мной.

Я разглаживаю конверт, дважды перечитываю.

Брандо написал полное имя сестры, их матери, номер палаты, пароль, который нужно сообщить медсестре, время. Послезавтра в одиннадцать.

Под этим он нацарапал: «Ты же не думала, что все будет просто?»

Глава 39

– Ты в программе.

– Что?

Меня разбудил телефонный звонок. На этот раз – Жуа. Я растянулась на маминой кровати, куда рухнула после поездки к Брандо. Смотрю на часы. Пять часов назад.