Кровь и Воля. Путь попаданца (СИ) - Став Михаил - Страница 3

Её тень скользнула по пыльной площади, растворяясь в толпе. А я стоял, сжимая тряпицу, и чувствовал, как в висках стучит:

Турнир.

Шанс.

Смерть.

На площади уже собирался народ — крики, смех, звон монет. Где-то впереди ржали кони и звякало оружие.

Я прижал тряпицу к ране, стиснув зубы от жгучей боли. Холст мгновенно пропитался кровью, став липким и тяжелым. Пришлось рвать подол рубахи, чтобы затянуть повязку потуже — грубая ткань врезалась в тело, но кровь постепенно перестала сочиться.

Я одернул рубаху, глубоко вдохнул и сделал шаг вперёд — к своей судьбе.

Шаг к славе.

Или к гибели.

Глава 2 Кровь на снегу

Турнирная поляна бурлила, словно растревоженный муравейник под сапогом.

Княжеские дружинники в звенящих кольчугах, отполированных до зеркального блеска, перебрасывались похабными шутками. Боярские сынки в расшитых золотом кафтанах похаживали с напускной важностью, бренча дорогими перстнями по эфесам мечей.

А я.

В рваной рубахе, подпоясанной грубой веревкой, с обрывками волчьей шкуры на плечах – жалкое подобие доспеха. Босые ноги вязли в грязи, оставшейся после утреннего дождя.

– Смотрите-ка, Ольхович-выродок соизволил явиться!

Голос – жирный, пропитанный спесью – раздался справа. Боярский отпрыск, пухлый, как тесто на опаре, с лицом, покрытым прыщами, тыкал в мою сторону коротким пальцем.

Злобный смех.

Плевок, с мерзким звуком шлёпнувшийся у моих ног, смешавшись с грязью.

– И на кой чёрт ты здесь, смердячий? – другой, постарше, с выбритым затылком и сальным взглядом, склонился в седле. – Турнир для воинов, а не для бродяг.

Я молчал.

Но пальцы уже сжимали рукоять меча.

Кровь в висках стучала.

"Ольховичи не бегут."

"Ольховичи бьются."

Внезапно толпа расступилась.

– Довольно!

Голос резанул воздух, как клинок.

Велена.

Она стояла впереди всех, прямая, как меч. В руках – кожаный доспех, простой, но крепкий.

– Одевайся, – бросила она мне. – Князь не любит, когда его подданные дерутся, как псы.

Её глаза метнули искры в сторону боярских сынков.

– Даже если они того заслуживают.

Толпа затихла.

Глашатай протрубил начало турнира, его голос раскатился над площадью:

— По воле князя да начинаются боевые потехи! Кто силу свою покажет — милость обретёт, кто струсит — позор навеки!

Молодые бояре выстроились в ряд, сверкая доспехами. Для них — это забава. Для меня — единственный шанс вырваться из дерьма, в котором я увяз.

— Ты что, решил позориться? — раздался хриплый голос за моей спиной.

Передо мной встал рослый детина в новенькой кольчуге — сын воеводы Добрыни, знатный выродок с лицом, как у заплывшего кабана. Его губы растянулись в оскале, обнажив кривые желтые зубы.

— Твой род — отребье. Ты даже меч держать не умеешь! — он демонстративно потряс своим клинком, дорогим, с позолоченным эфесом.

Толпа загудела, засмеялась. Где-то впереди хихикнули боярские дочки, прикрывая рты рукавами.

Но я уже видел его слабости.

"Левша. Слишком уверен в себе. Бьёт с размаху, как пьяный хулиган в кабаке."

Я резко сбросил меч на землю. Металл звякнул о камни.

— Может, побьёмся без оружия? — мои пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Или боярские сынки только сталину доверяют?

Толпа аахнула. Добрынич побагровел, жилы на шее надулись, как канаты.

— Ха! Да я тебя одним пальцем! — он сорвал с себя кольчугу, обнажив торс, покрытый жиром и редкими волосами. — Я тебя в три удара уложу, щенок!

Правил не было.

Никакого оружия.

Только кулаки.

И клокочущая ненависть.

Он ринулся на меня с рёвом, как медведь на рогатину.

Первый удар – в голову.

Свист кулака разрезал воздух в сантиметре от моего виска. Я едва успел рвануть головой в сторону, почувствовав, как ледяной ветер удара обжигает кожу.

Второй – в корпус.

Я успел подставить согнутые локти, но сила удара швырнула меня назад, будто пинок взбешённого коня. Пятки прочертили борозды в снегу, прежде чем я рухнул на одно колено.

— Один! – взревела толпа, как стая голодных волков, учуявших кровь.

Медный привкус заполнил рот. Я сплюнул алую струйку на белый снег, где она растекалась багровым узором.

Но я уже видел его слабость.

Самоуверенность.

Нетерпение.

Жажда зрелища.

Когда он замахнулся для решающего, третьего удара, я рванул вперёд, как стрела, выпущенная из тугой тетивы.

Локоть – точно в кадык.

Колено – со всей силы в пах.

Ребро ладони – по гортани.

Хруст.

Его задушенный вопль разорвал воздух. Он захрипел, глаза полезли на лоб, а из разбитого носа хлынула алая фонтана, заливая рот, подбородок, грудь.

Толпа замерла, словно поражённая громом.

Тишина.

Потом — взрыв.

— Он… он побил Добрынича?!

— Да он даже не бил по-настоящему! Это же читерство!

Но я уже не слушал.

В глазах князя, сидевшего на возвышении, мелькнул холодный интерес.

А в тени ворот, едва заметная, стояла девушка с мечом.

Велена.

Её губы шевельнулись, и я уловил шёпот, который не должен был услышать:

— Интересно…

Я стоял над поверженным врагом, дрожа от ярости и адреналина.

Впервые за этот проклятый день…

Я почувствовал себя живым.

Тишину разорвал новый вызов, прозвучавший как удар топора по льду.

— Не думал, что Ольховичи ещё умеют драться! — голос, грубый как наждак, прокатился по площади, заставляя толпу замерть на мгновение.

Из первого ряда зрителей вышел настоящий зверь в человечьей шкуре. Не изнеженный боярский щенок — а воин, выкованный в настоящих битвах. Его плечи напоминали дубовые коряги, руки — переплетённые корни векового дерева. Каждый шрам на его лице рассказывал свою кровавую историю.

Он сбросил потрёпанный плащ, обнажив торс, покрытый синеватыми татуировками старых дружин. За поясом — два кривых ножа, их лезвия тускло блестели, словно лизанные языками пламени.

— Лука, — бросил он, вращая плечами с хрустом разминаемых суставов. — Бывший дружинник княжеской дружины. Посмотрим, на что способен последний Ольхович.

Толпа взорвалась гулом, как растревоженный улей. В воздухе повис резкий запах:

Кислый пот страха

Медная кровь

Дым от факелов

Лука плюнул под ноги, слюна смешалась с грязью. Его глаза — две узкие щели — буравили меня взглядом, выискивая слабости.

— Ну что, щенок? — оскалился он, обнажая три золотых зуба среди почерневших. — Покажи, чему тебя учил твой папашка перед тем, как сдох в канаве!

Толпа ахнула. Даже князь приподнял бровь.

Но я уже видел его игру.

Правая нога чуть коротит — старая рана

Левый кулак сжат туже — значит бьёт им реже, но сильнее

Глаза бегают — ищет слабину.

Я сбросил остатки рубахи, обнажив жилистое тело, покрытое свежими и старыми шрамами.

— Ольховичи, — прохрипел я, — никогда не умирают первыми.

Лука зарычал, как медведь, и рванул вперёд, поднимая тучи пыли.

Неожиданный рывок – и его кулак, тяжёлый, как кузнечный молот, врезался мне в живот. Воздух вырвался из лёгких со свистом, я согнулся пополам, но устоял, впившись пальцами в его запястье.

Второй удар прилетел в челюсть.

Мир взорвался белым светом. Звон в ушах. Кровь на языке. Но я не упал – лишь отшатнулся, чувствуя, как земля плывёт под ногами.

— Ну же, щенок! Где твоя ярость? – Лука оскалился, брызгая слюной. Его лицо, искажённое звериной усмешкой, плыло перед глазами.

Я сплюнул кровь, алую, густую, и почувствовал, как адреналин закипает в жилах, сжигая боль, превращая страх в ярость.

Ответил ударом.

Прямо в солнечное сплетение.