Весь Нил Стивенсон в одном томе. Компиляция (СИ) - Стивенсон Нил Таун - Страница 2152

В которой мы становимся еще более декогерентными

Через два дня, когда автоцистерна без фирменных логотипов доставила жидкий гелий, Тристан запечатался в комбинезон, показал нам большой палец и шагнул в ОДЕК, где для безопасности сразу надел кислородную маску. Видимо, жидкий гелий умеет просачиваться в любые микроскопические щелки, и Тристан мог бы задохнуться, даже не поняв, что произошло. И снова Ода обошел все здание, проверяя готовность, и занял место за пультом. К этому времени наше нетерпение уже немного заглушила привычка.

Жидкий гелий, как я теперь знала, в пятьдесят раз дороже жидкого азота и гораздо холоднее. Азот сжижается при температуре семьдесят семь градусов выше абсолютного нуля (точки, в которой атомы перестают двигаться, если такое вообще возможно), но чтобы проделать тот же фокус с гелием, его надо охладить до четырех градусов. По меркам обычного человеческого мира разница непринципиальная — оба очень, очень холодные. Но для ученых вроде Оды четыре и семьдесят семь — это небо и земля. Жидкий гелий, окутывающий ОДЕК, будет иметь кардинально иные свойства, чем же-эн-два — свойства, объяснимые в терминах статистики Бозе — Эйнштейна, передовой концепции в квантовой механике, которую Тристан понимал еле-еле, а я не понимала совсем. Суть состояла в том, что жидкий гелий заключал внутреннюю камеру ОДЕКа в сплошную оболочку вещества, находящегося в одном и том же квантовом состоянии. Это должно было квантомеханически изолировать камеру от остальной вселенной и многократно усилить ее эффективность.

По меркам жидкого гелия ледяные трубы и емкости, из которых откачали же-эн-два, были по-прежнему раскаленными, так что нам пришлось заново пройти цикл «принудительной атмосферной циркуляции» и «внешних вентиляционных отверстий», прежде чем система успокоилась и цифровые градусники начали показывать куда более низкие температуры.

Как только система стабилизировалась на четырех градусах выше абсолютного нуля — минус 269 градусов по Цельсию, Ода повернул рубильник. На сей раз он дал ОДЕКу проработать только пять секунд и снова его выключил.

Тристан вывалился из ОДЕКа, судорожно сдергивая кислородную маску. Балаклава снялась вместе с ней. Лицо у Тристана было землисто-серое, и казалось, его сейчас стошнит. Он зашатался и рухнул на колени сразу за порогом камеры.

— Тристан! — крикнула я.

Ода тоже опустился на колени, чтобы ему помочь, но Тристан оттолкнул Оду и обвел нас всех очумелым взглядом.

— Где я? — спросил он. — Это сон или мы правда здесь?

— Мы правда здесь, — мягко ответил Ода.

— Мы в Бостоне? — спросил Тристан и застонал. — Господи, голова раскалывается! Где мама?

Я с тревогой взглянула на Оду.

— Дайте ему несколько минут, — успокаивающе произнес тот.

— Что с ним произошло? — спросила я, нимало не успокоенная.

— Думаю, он в высшей степени дезориентирован.

— Это не пять минут назад? — спросил Тристан. — Я не должен войти в ОДЕК, чтобы между нами произошел этот разговор?

— Дайте ему кто-нибудь стакан воды, — обратился Ода к помещению в целом и добавил мягко: — Тристан, закройте глаза на несколько секунд. Все будет хорошо.

Ода знаком велел мне отойти, и я послушалась, но продолжала с тревогой смотреть на Тристана. Он обводил взглядом помещение, двигая глазами, но не поворачивая голову, как будто хотел избежать головокружения. Это было нестерпимо больно — видеть Тристана Лионса таким беспомощным.

— С котом то же самое происходило? — спросила я Оду.

— Ну, у кота не спросишь. Когда я открывал дверцу, он выпрыгивал совершенно чумовой. Я оставлял его, возвращался через час: он крепко спал, а проснувшись, вел себя как ни в чем не бывало. Я повторял опыт несколько раз, и кот вроде бы ни разу не вспомнил, что ему предстоит. Потом Ребекка увидела и запретила мне продолжать.

Через девяносто минут, вопреки всем доводам рассудка, я была готова начать самый опрометчивый эксперимент в моей жизни (самый опрометчивый до того момента, я хочу сказать. С тех пор я пускалась в еще более сумасшедшие авантюры, иначе не сидела бы сейчас здесь, стараясь не пролить чернила на одолженное хозяйкой платье.).

Надеюсь, я не уроню себя в глазах читателя, признав, что отказалась бы наотрез, если бы не желание угодить Тристану. Нелепый порыв, тем более что Тристан обходился со мной как со своим личным R2-D2 (что все равно было лучше обхождения Блевинса). Но было в его неутомимой целеустремленности что-то, рядом с чем все остальное теряло значение — и мое душевное равновесие в том числе. Нет, я в него не влюбилась, но интеллектуальное обольщение явно присутствовало. Он действовал на мою душу примерно как Моцартова соната.

Итак, похожая в пуховом комбинезоне на мультипликационного персонажа, я вперевалку зашла в ОДЕК. Там было зверски холодно, изо рта шел пар, пока я не надела кислородную маску. Стенки камеры с уставившимися на меня индикаторами выглядели по-больничному неуютно. У меня было чувство, что я снимаюсь в низкобюджетном фантастическом фильме. «Все хорошо!» — сказала я с решительным кивком. Дверь закрылась. Кровь стучала в висках, я слышала свое громкое дыхание в маске. Было страшно и упоительно. Никогда я не чувствовала себя такой живой! Блевинс может съесть мои шорты.