Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ) - Симмонс Дэн - Страница 1649

«Что же это вы, суки, затеяли?» — спросил он себя, почувствовав, как машина просела под весом Сато.

Ник провел двумя руками по крыше автомобиля, протер холодной водой лицо и только потом сел на пассажирское сиденье. Все клеточки его тела, которые могли болеть — включая сердце, — болели.

Ни один, ни другой не произнесли ни слова за те пятнадцать минут, что они добирались до «Черри-Крик-молла».

Когда Ник выходил из машины, Сато вполголоса сказал:

— Боттом-сан, пожалуйста, запомните: если вы еще раз назовете меня «сукой», я буду вынужден вас убить.

3.01

Лос-Анджелес

12 сентября, воскресенье — 17 сентября, пятница

Воскресенье

Почетный профессор Джордж Леонард Фокс сидел в своем крошечном, заваленном бумагами и книгами кабинете (не кабинет — одно название) и делал запись в дневнике. Эта книжечка в кожаном переплете несколько десятилетий оставалась девственно-чистой, а вот сейчас пригодилась.

Как необычно было снова писать от руки! Это напомнило Леонарду тот год, когда он работал над диссертацией («Отрицательная способность в малых стихотворных формах у Джона Китса») и как сумасшедший делал записи рано утром на желтых блокнотных листках, а потом просыпался под треск печатной машинки — это Соня перепечатывала их для рецензента. Леонард пытался вспомнить, в каком примерно году это было… В 1981-м. Рейгана только что избрали президентом; Леонард, Соня, другие аспиранты и весь факультет потешались над ним. Леонарду было двадцать три, а Соне — на девять лет больше, и поскольку у него начался серьезный роман с двадцатилетней старшекурсницей Черил, Соне предстояло стать бывшей женой Леонарда. Или нет, подумал он, «первой бывшей женой» — так точнее.

Во всяком случае, развод, о котором он попросил, совершился через четыре месяца после успешной защиты Леонардом диссертации и получения первой ученой степени. Соня припоминала ему то, что ее заставляли под благовидными предлогами работать машинисткой, как она выражалась. Но все же она простила Леонарда, и оба оставались друзьями вплоть до ее смерти в 1997 году.

Почетный профессор Джордж Леонард Фокс не мог сказать того же о трех других своих женах. Все они еще были живы (хотя он и узнал недавно, что Нубию окончательно сразил Альцгеймер), но ни одна не простила ему следующего брака или обид, которые он, видимо, нанес им. Хотя… может, Нубия и простила — ведь ей теперь даже не вспомнить, кто он такой. Леонард оторвался от дневника и не без иронии представил себе, как находит Нубию в переполненном государственном приюте для жертв старческого маразма и заново с ней знакомится.

Он тряхнул головой. Иногда он задавался вопросом: не проявляются ли и у него первые признаки болезни Альцгеймера. (Правда, он понимал, что в семьдесят четыре признаки должны быть далеко не первыми.)

Вэл на сей раз не пришел ночевать — появился, когда Леонард уже заканчивал поздний завтрак. В ответ на «доброе утро» дед услышал от парня лишь раздраженное хмыканье. После этого Вэл завалился в кровать и проспал большую часть воскресного дня.

Леонард знал: этот шестнадцатилетний мальчишка никогда не поделится тем, что происходит в его жизни, ни с дедом, ни вообще с кем-нибудь из старших. Угрюмый, надутый, вспыльчивый, неразговорчивый подросток: до чего же заезженный стереотип! Если бы Леонард не знал о других чертах характера единственного сына своей дочери: чувствительности (которую тот изо всех сил скрывал от сверстников), любви к чтению, нежелании (по крайней мере, в детстве) причинять боль другим, то вряд ли он справился бы с искушением умыть руки и отправить мальчишку назад к отцу.

Отец Вэла. За прошедшие недели Леонард несколько раз собирался звонить Нику Боттому и все время откладывал на потом. Главная причина заключалась в том, что междугородние звонки, после десятилетий дешевых и мгновенных контактов с любым человеком в любом месте, снова стали ужасно трудными и дорогими. Леонард с детства запомнил слова родителей: «Ну, это же междугородний звонок», словно нужно было платить за связь с луной.

Другая причина нерешительности Леонарда была не столь очевидной и не столь важной: Ник Боттом за последние пять лет проявлял все меньше и меньше интереса к сыну. И наконец, Боттом почти наверняка оставался завзятым флэшнаркоманом, а это для Леонарда было равнозначно пагубной клинической самовлюбленности.

И все же, писал Леонард в своем дневнике, «глядя на грозовые тучи, что собираются над огромной чашей Лос-Анджелеса, я сознаю: придется что-то предпринять».

Он остановился и размял уставшую руку. Стало понятно, что для его артрита куда вреднее писать вручную, чем тюкать по виртуальной клавиатуре. Но если уж он вспомнил о стереотипах… «Грозовые тучи, что собираются над!..» Соня строго отчитала бы его за это при помощи самых крепких шведских словечек.

Но небо над Лос-Анджелесом каждый день заполнялось все более тяжелыми тучами дыма: сначала в районах реконкисты на востоке и юго-востоке, потом в азиатских кварталах, дальше к югу и западу, в том числе вокруг университетского комплекса, вчера — в огороженных и охраняемых анклавах богачей на западе и в горах по направлению к Малхолланд-драйв. И действительно, возникало впечатление, что грозовые тучи сгущаются и чернеют с каждым днем.

Леонард вернулся к дневнику. Он решил посетить Эмилио по адресу, который тот ему оставил (ни телефона, ни электронной почты — один только адрес), до конца следующей недели, — если Вэл продолжит идти по кривой дорожке и городской Армагеддон будет казаться все ближе. Покупка места в грузовом конвое до Денвера выглядела очень рискованным и дорогостоящим предприятием, но у Леонарда уже возникло ощущение, что это благоразумнее, нежели оставаться в Лос-Анджелесе.

Понедельник

День начался с маленькой радости: Вэл пошел в школу. Позже Леонард позвонил в автопроверку и убедился, что внук в самом деле объявился там.

Он попытался поговорить с Вэлом, когда тот наспех поглощал завтрак: выдул бутылку ультраколы и проглотил пищевую плитку, — но внук ответил только:

— Если тебя так волнует, где я провожу время, вживи в меня детоискатель.

Будь Вэл его собственным сыном, Леонард так и сделал бы. Но Вэл прибыл к нему из Денвера почти одиннадцатилетним, потрясенный внезапной смертью матери и неожиданно возникшей пагубной привычкой отца. Леонард решил, что вести мальчика в полицию и вживлять ему имплант слишком поздно.

В понедельник Леонард слишком много времени посвятил всяким делам, включая заготовку непортящейся провизии: вдруг они и вправду решат спасаться бегством на следующей неделе? Проезжая на велосипеде по окрестным кварталам и по Чайнатауну, Леонард в очередной раз поразился тому, насколько трудно сделать что-либо — во всяком случае, быстро и успешно — в этом дивном новом мире.

Флэшбэк, вот главный виновник, так подумал он. Леонард наивно отправился в свой банк, реально существующий банк, чтобы снять деньги не с банкомата, — и, конечно, не обнаружил ни одного операциониста. Судя по телерекламе, одним из достоинств банка было то, что в нем в течение четырех рабочих полусмен всегда присутствовали как минимум два живых операциониста. Но в понедельник (день, на который приходилась одна из полусмен) отмечались повальные прогулы из-за флэшбэкного похмелья. Да, прежде чем являться в банк в понедельник, надеясь найти операциониста, нужно было все разузнать.

Супермаркет тоже был тяжелым испытанием. Почти пятнадцать минут пришлось стоять в очереди, чтобы пройти через пункт магнитно-резонансного сканирования, детектор запахов и кабинку опознавания ДНК. Внутри кроме покупателей виднелись лишь агенты службы безопасности в доспехах, похожих на хитиновые панцири, в черных шлемах с отражающими видеощитками и с громоздкими автоматами в руках. Леонард много раз видел такое будущее в кинофильмах, популярных в его зрелые годы, и должен был бы привыкнуть к этим картинам. И хотя уже почти двадцать лет меры безопасности непрерывно усиливались, он по-прежнему беспокоился.