Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ) - Симмонс Дэн - Страница 1186

Несколько мгновений я видел только красные искры и слышал рев и шум крови, водопадом низвергавшейся внутри черепа. Но я удержался на ногах и, как только прекратилось вращение, нанес правый апперкот в ту точку, где, по моим расчетам, должен был находиться противник.

Я промахнулся на несколько сантиметров, и все же мой кулак пробил его защиту и угодил ему в обнаженную грудь.

Сквозь рев крови в ушах звук удара показался мне грохотом молота на скотобойне.

Я отпрянул и закрылся, ожидая контратаки; я вновь отбросил в сторону кресло, затряс головой, чтобы прийти в себя, и надеясь, что не упаду в бассейн. Несколько секунд ничего не происходило, и за это время ко мне отчасти вернулось зрение, а шум крови утих. Хемингуэй стоял согнувшись, извергая содержимое желудка на камень. Его правое ухо распухло до непристойности и напоминало гроздь красного винограда, борода была испачкана кровью и блевотиной, а левый глаз почти закрылся от удара, которого я не мог припомнить.

Я чуть опустил руки, которыми прикрывал голову, и, подволакивая ноги, шагнул вперед, собираясь предложить ничью.

Все еще тужась от рвоты, Хемингуэй нанес справа удар наотмашь, который сорвал бы мою голову с плеч, если бы я не поднырнул под его кулак. Оставаясь в согнутом положении, я приблизился к нему и дважды ударил в живот.

Хемингуэй вцепился в мою рубашку, словно ища опоры, вздернул меня кверху, выпрямился и ударил лбом мне в подбородок.

У меня во рту хрустнул зуб. Я попытался отступить, но Хемингуэй вновь схватил меня левой рукой, правой круша мои ребра. Оскалив огромные зубы, он старался укусить меня за ухо и за горло. Я отбросил его двумя прямыми короткими резкими ударами в скулы и услышал, как трещит, разрываясь, моя рубашка. Хемингуэй раскрылся, и я без помех нанес сильный хук ему в солнечное сплетение, в последний момент сдержав силу удара, чтобы не убить его.

Он сложился пополам и зашатался, но не упал. Секунду спустя, задыхаясь и отступая назад, он наткнулся на металлическое кресло и тяжело рухнул на каменные плитки.

Я шагнул вперед, вытер кровь с левого глаза и замер в ожидании.

Хемингуэй медленно поднялся на оба колена, потом на одно и, наконец, на ноги. Его правое ухо вздулось и кровоточило, на правой скуле расплывался пурпурный синяк, левый глаз закрыла опухоль, губы и борода были покрыты кровью, а волосы на груди еще и блевотиной. Он ухмыльнулся, показав окровавленные зубы и, покачиваясь, двинулся вперед, вновь поднимая руки и сжимая распухшие кулаки.

Я схватил его за локти, подтянул к себе и зацепился подбородком за его плечо, чтобы он не мог боднуть или оттолкнуть меня.

– Мир? – выдохнул я.

– К черту… – прохрипел писатель и слабо ударил меня по ребрам.

Я отпихнул его, попытался провести свинг в окровавленный подбородок, промазал и упал на колено.

Хемингуэй сверху ударил меня по голове с такой силой, что в моих глазах вспыхнули искры, и уселся рядом на плитки.

– Берешь… назад., слова насчет „maricon“? – выдохнул он.

– Нет. – Проведя языком по вздувшимся губам и деснам, я нащупал осколок сломанного зуба и выплюнул его. – Идите к черту.

Хемингуэй рассмеялся, тут же умолк, ощупал ребра, сплюнул кровь и усмехнулся, на сей раз осторожнее.

– Muy buena pelea, – сказал он.

Я качнул головой и сразу пожалел об этом – окружающий мир накренился и поплыл перед глазами.

– Драка… не бывает… славной, – выдавил я, хватая ртом воздух. – Это пустая трата времени… и сил… – Я провел ладонью по губам. – А также зубов.

Я посмотрел на свои руки. Костяшки пальцев распухли и были исцарапаны. Казалось, по ним проехал небольшой автомобиль.

Хемингуэй перекатился на колени и двинулся ко мне.

Я тоже поднялся на колени, готовясь встретить его, но мои руки поднимались так медленно, словно к запястьям были приторочены свинцовые грузы. „Этому сукину сыну сорок три года, – подумал я. – Можно себе представить, как он боксировал в моем возрасте“.

Хемингуэй неловко обхватил меня руками. Я ждал тычков ударов и вдруг почувствовал, что он похлопывает меня по спине. Он что-то говорил, но я не слышал его слов из-за водопада, который вновь зашумел у меня в голове.

—..в дом, Джо. Марти оставила в холодильнике бифштексы, – сказал писатель. – И бутылку хорошего виски на льду.

– Вам хочется есть? – спросил я, пока мы помогали друг другу подняться на ноги, налегая друг на друга в поисках опоры.

Плитки у бассейна были забрызганы кровью, ветер трепал какие-то длинные синие ленты – я узнал в них остатки своей рубашки.

– Я голоден, как волк, – ответил Хемингуэй, разворачивая меня к двери дома. – Это и неудивительно. Мой желудок пуст.

Тем вечером Мария обращалась со мной еще заботливее, чем накануне.

– Бедный, бедный Хосе, – бормотала она, прикладывая холодные влажные полотенца к моим рукам, ребрам и лицу. – Я часто видела своих братьев в таком состоянии. Надеюсь, твоему противнику тоже досталось?

– Еще как. – Холодное полотенце коснулось моих избитых ребер, и я поморщился. Я лежал на спине в одних трусах.

На Марии была только просвечивающая ночная рубашка.

Фитиль в лампе был прикручен до минимума.

– На тебе осталось хотя бы одно живое место, Хосе? – прошептала девушка.

– Только одно, – ответил я.

– Покажи.

Я показал ей без помощи рук.

– Ты уверен, что оно не пострадало? – прошептала Мария. – Оно красное и воспаленное.

– Заткнись, – сказал я и осторожно уложил ее на себя.

– Мы не станем целоваться в губы, чтобы не потревожить твой рот, – шепнула она. – Но я могу целовать тебя в другие места, правда?

– Да, – ответил я.

– Нужно полечить твои опухоли.

– Заткнись, – повторил я.

Мы уснули только на рассвете.

На следующий день мальчики отправились рыбачить с Гестом, Ибарлусией и Синдбадом. Мы с Хемингуэем бродили по усадьбе, словно два восьмидесятилетних старика, переживших крушение поезда. Мы решили, что нам необходимо подкрепиться, и сошлись в том, что подкрепление должно быть жидким.

Откупорив вторую бутылку джина, мы заперли дверь и принялись за дела. Вскоре обеденный стол был завален картами. Хемингуэй искал лист номер 2682. Согласно легенде, изображенные на ней прибрежные воды были нанесены на карту в 1930 – 31 годах американским судном „Никомис“.

– Долгота семьдесят шесть градусов, сорок восемь минут и тридцать секунд, – сказал Хемингуэй, сверившись с расшифрованным текстом и вновь повернувшись к карте. – Широта двадцать один градус двадцать пять минут. – Он постучал по бумаге распухшим пальцем. – Это Пойнт Рома, – сообщил он, подтверждая вывод, к которому мы пришли, изучая бортовые карты „Пилар“.

Я вновь взглянул на карту. Пойнт Рома находился у северного побережья Кубы неподалеку от исследованных нами пещер. Его окружали крупные островки Сабинал, Гуахаба и Романо, к северо-западу располагался большой – Бахия де Нуэвитос. В этом районе „Южный крест“ проходил морские испытания, а „Пилар“ провела множество бесплодных дней.

– Идеальное место для высадки, – заметил Хемингуэй. – Побережье там практически пустынное, между Нуэвитос и Пуэрто-Падре ничего нет. Вход в бухту Манати имеет ширину от пяти до шести саженей, но с тех пор, как закрылась сахарная мельница в юго-западной части бухты, он значительно сузился. Во всем районе лишь несколько хижин, а на этом берегу вообще ничего. – Он обвел пальцем протоку, ведущую к Бахия Манати. – Подлодка наверняка выберет именно этот путь.

Я посмотрел на промеры глубины. У самого берега она составляла от пяти до восьми саженей, но уже в пятидесяти ярдах дно опускалось до ста девяносто пяти, а потом и двухсот двадцати пяти саженей. Субмарина могла легко проскользнуть мимо Пойнт Рома и Пойнт Иисус на расстоянии двухсот ярдов и войти в узкий канал, не опасаясь сесть на риф или песчаную отмель.

– От входа в бухту видна старая труба мельницы, – продолжал Хемингуэй. – В дневное время они могут сориентироваться по ней через перископ, а с наступлением темноты отправить лодки в точку с указанными координатами.