Избранное. Компиляция. Книги 1-14 (СИ) - Симмонс Дэн - Страница 1185

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросил я.

Дельгадо потер нижнюю губу. Капли пота проступили на его щеках и стекали по подбородку. В тесной комнате было очень жарко.

– Я рассказываю тебе об этом, Лукас, потому что мы не хотим, чтобы ты столкнулся с герром Бекером в каком-нибудь притоне и снес ему голову, либо сдал его здешней полиции, пока мы не завершим переговоры.

– „Мы“? – переспросил я.

– Я, – ответил Дельгадо.

– Хорошо, – сказал я. – Что-нибудь еще?

– По крайней мере, не от меня.

Я отправился к выходу, стараясь не выпускать его из виду.

– Лукас! – Его левая рука вновь исчезла под столом.

В это мгновение я оказался в луче солнечного света и не мог как следует рассмотреть Дельгадо, сидевшего в полумраке. – Мне очень жаль, что так получилось с парнишкой.

Я сунул руку за спину, сделав вид, что хочу почесаться.

– Вы знаете, кто его убил?

– Нет, конечно, – сказал Дельгадо. – Но я прослышал о похоронах и сделал надлежащие выводы. Передай своему дружку писателю, чтобы он не использовал детей в своих шпионских играх.

– Вы даже не догадываетесь, кто расправился с Сантьяго? – спросил я, глядя ему в глаза.

Дельгадо скривил губы, изображая улыбку:

– Его звали Сантьяго?

Когда я вернулся, усадьба казалась вымершей. Потом я вспомнил, что сегодня у слуг выходной, а Уинстон Гест и Пэтчи Ибарлусия собирались пригласить мальчиков на ужин в „Эль Пасифико“.

Я постучался в дверь хозяйского дома и, не услышав ответа, вошел внутрь.

Хемингуэй сидел там, где я его оставил – в своем цветастом кресле в центре комнаты, справа от подноса с выпивкой, но ни одной кошки здесь не оказалось. Колени, на которых прежде лежала Бойсси Д'Англас, стискивали взятый с яхты „манлихер“, дуло которого упиралось в шею под подбородком писателя. Приклад винтовки стоял на ковре. Хемингуэй разулся и просунул большой палец ноги в скобу, положив его на курок.

– Ты вовремя, Джо, – сказал он. – Я ждал тебя. Хочу показать тебе кое-что интересное.

Глава 21

Я стоял в пяти метрах от Хемингуэя и смотрел на дуло „манлихера“, упиравшегося ему в подбородок. Я не знал, заряжена ли винтовка. Мне не понравилось, что писатель назвал меня Джо. Наедине он никогда не обращался ко мне по имени.

– „Estamos copados“, – сказал Хемингуэй. – И вот что мы делаем, когда нас окружают. – Он взялся за ствол обеими руками и наклонил его вперед, при этом палец его ноги сдвинул с места спусковой крючок. На Хемингуэе были только заляпанная синяя рубашка и грязные шорты-хаки.

Я промолчал.

– В рот, Джо, – произнес он. – Небо – самая мягкая часть черепа. – Он вдвинул ствол в рот на несколько сантиметров и нажал спусковой крючок пальцем ноги. Курок сухо щелкнул. Хемингуэй поднял голову и улыбнулся. В его улыбке мне почудился вызов.

– Это было чертовски глупо, – сказал я.

Хемингуэй аккуратно прислонил винтовку к подлокотнику кресла и поднялся на ноги. Он был сильно пьян, но без труда сохранял равновесие.

– Что ты сказал, Джо? – спросил он, сжимая пальцы в кулаки.

– Это было чертовски глупо, – повторил я. – А если и нет, то сунуть ружейный ствол в рот может только „maricon“.

– Будь добр, повтори, Джо, – попросил Хемингуэй, отчетливо выговаривая слова.

– Вы слышали, что я сказал.

Хемингуэй кивнул, шагнул к черному ходу и жестом поманил меня за собой. Вслед за ним я вышел из дома.

Остановившись у бассейна, он снял грязную рубашку, аккуратно сложил ее и повесил на спинку металлического кресла.

– Тебе лучше раздеться, – по-испански сказал он. – Я намерен пустить тебе кровь, и как можно больше.

Я покачал головой:

– Мне не хочется этого делать.

– Плевать мне, чего тебе хочется, – сказал Хемингуэй. – И на тебя мне плевать. – Вновь перейдя на испанский, он с сильным кубинским акцентом добавил:

– Насрать мне на твою беспутную мать.

– Мне не хочется этого делать, – повторил я.

Хемингуэй встряхнул головой, словно прочищая мозги, потом быстро шагнул вперед и нанес удар слева мне в лицо.

Я уклонился, поднял кулаки и начал смещаться вправо по дуге, памятуя о том, что он видит левым глазом хуже, чем правым. Хемингуэй вновь ударил. Я отразил удар.

Его первые удары, как и кубинское ругательство, были всего лишь провокацией. Мне сразу стало понятно, что он, как и я, предпочитает контратаку. Начало боя между двумя сторонниками подобной тактики зачастую бывает вялым и монотонным.

– Piropos, senor? – язвительно произнес я, улыбнувшись ему. – Pendeio. Puta. Maricon. Bujaron.

Хемингуэй набросился на меня. За считанные мгновения я успел сообразить, что могу без труда убить его, но так и не понял, кто из нас сильнее в кулачном бою.

Хемингуэй сильно ударил слева по моим губам. Я поставил блок, и он нанес правый хук, целясь в корпус. Я отскочил назад, и все же его огромный кулак вонзился мне в ребра, отчего я едва не задохнулся. Хемингуэй тут же добавил левый, а потом и правый удары сбоку в обход моего блока. Каждым из них он мог свернуть мне скулы, но удары пришлись в затылок.

У Хемингуэя был сокрушительный прямой удар. Разумеется, это давало ему значительное преимущество, но оно зачастую обращается против боксеров-любителей, которые надеются завершить бой в первые минуты нокаутом или нокдауном.

Порой они забывают о необходимости держать дистанцию.

Хемингуэй вошел в клинч, схватил мою рубашку левой рукой и вновь нанес мне хук справа. Я подставил плечо, низко пригнулся и трижды ударил его в живот.

Из его груди со свистом вырвался воздух, он крепко обхватил меня руками, чтобы отдышаться. У него оказался слабый живот, но он привык держать удар и не думал опускать руки. Он ухватил меня за волосы, но те были слишком коротки, чтобы надежно уцепиться за них. Используя преимущество в весе, он двинулся вперед, стремясь прижать меня спиной к стене дома. Я уперся подбородком ему в плечо, сопротивляясь изо всех сил; теперь он мог бить меня только сзади. Тем не менее его удары по почкам были очень болезненными. Упираясь ногами в землю и понимая, что, прижав меня к стене своим массивным телом, Хемингуэй сможет нанести мне серьезную травму, я боднул его в подбородок, и, как только голова писателя запрокинулась назад, оттолкнул его от себя.

Хемингуэй смахнул пот с глаз и сплюнул кровь. Я ударил его по лицу тыльной стороной руки Он зарычал, метнулся вперед, и я встретил его сильным хуком справа.

Он устоял на ногах. Я был не в лучшей форме для боя, но не до такой степени. Мой правый хук – даже если он пришелся сбоку, а не в челюсть – в прошлом сваливал противников и покрупнее. Бить Хемингуэя по голове было все равно, что лупить наковальню.

Он вновь набросился на меня и схватил за руки. Его большие пальцы быстро задвигались, впиваясь между мышцами моих плеч и предплечий, стараясь передавить сухожилия бицепсов. Я резко поднял колено, но он молниеносно сместился в сторону, и удар пришелся не в промежность, а в бедро.

Я ударил вновь, он выпустил мои руки, отпрянул назад, и я дважды попал кулаком ему в правое ухо. Ухо тут же начало расплываться, но я почувствовал, что его большие пальцы сделали свое дело – моя левая рука онемела, а в правой возникли жжение и пульсация, как будто я отлежал ее во сне.

Уроки чикагского детства явно пошли ему впрок.

Описывая круги, мы двинулись к бассейну. Хемингуэй тяжело дышал. Он наткнулся спиной на металлическое кресло и отшвырнул его прочь. В это мгновение я попытался провести комбинацию, но он отразил оба удара и, пока я отступал, угодил кулаком мне в лоб над левым глазом. Бровь сразу начала опухать, но не так быстро, чтобы глаз полностью заплыл, прежде чем кончится схватка.

Хемингуэй вновь вошел в клинч, хватая ртом воздух. Его пот и дыхание пахли джином.

Он сильно ударил справа, целясь мне в промежность, и наверняка превратил бы мои мужские сокровища в месиво, если бы я не отпрыгнул вверх и назад. Я подставил под удар внутреннюю часть бедра и почувствовал, как немеет моя правая нога; в ту же секунду левый кулак Хемингуэя врезался в мой правый висок с такой силой, что я закружился волчком.