"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 1244

– Погоди! Успеется.

Эльга села и перевела дух. Она не сердилась на сына за грубые слова и несправедливые обвинения: и князь киевский тоже человек, в горький миг и ему надо найти виноватого и гневом облегчить боль. Пусть кричит.

Ее била дрожь, сердце остро щемило от тревоги: что-то в его словах все же очень задело ее. Какое же все-таки горе! Было бы сейчас у нее два внучка, два княжича… Только приехали, теперь бы жить дома да радоваться… Она уже привыкла мысленно видеть на своих коленях двух мальчиков, и теперь чувствовала себя ограбленной. Горе всегда бывает некстати, но сейчас оно пришлось особенно не вовремя.

Эльга посмотрела на иконы, думая попросить у святых прощения за невоздержанность сына-язычника. «Что же твой бог ничего не сделал?» – сказал Святослав. Вот что ее ранило: какая-то правда в его обвинениях имелась. Бог и Его Пресвятая Матерь и впрямь могли бы помочь. Ведь Иисус однажды оживил сына вдовы, а в другой раз – дочь Иаира, ей рассказывал об этих чудесах патриарх. «Не бойся, – говорил Христос, – только веруй, и спасена будет!»[452] Господь сказал «спасена», но ведь умершая девушка ожила! Ну и что, если Прияна – язычница. Какой хороший выдался случай совершить Господне чудо! Эльга даже покачала головой: оживи дитя, и Святослав с женой, убежденные в истинной силе Господней, крестились бы в тот же день. А за ними – вся русь.

Она даже вознегодовала на себя: почему не догадалась помолиться об оживлении дитяти? Ей бы подумать об этом сразу, как взяла на руки холодеющее тельце. Если бы она сообразила, если бы Господь услышал ее – не только Святослав с Прияной, но весь Киев мог бы разом обратиться в истинную веру! Выходит, вся ее вера только в уме, а в душу по-настоящему и не проникла.

– Кириос о Теос! – Эльга в отчаянии схватилась за голову. – А что, если нам этот случай Господь послал, а мы из-за малой своей веры…

– Это Кощей его забрал, – почти одновременно сказала Ута, чьи мысли шли в другом направлении.

– Обычно покровители первенца забирают, – Эльга отпустила руки и глянула на сестру.

– Ну… где нам Кощеевы помыслы судить? Первенца оставил, а этого захотел взять.

– А может… – прошептала Володея, не решаясь говорить такое вслух, – Кощей теперь разгневался на нас, что мы крестились… отомстил… Когда первый-то рожался, мы еще только ехали в греки. Вот и обошлось. А теперь…

Эльга посмотрела на младшую сестру. От затылка до копчика пробрало морозом от мысли: это так и есть! Все сходится!

– Не вздумай кому-нибудь еще это сказать! – в испуге взмолилась Ута к Володее.

Ей сразу представилось, какие жуткие последствия эта мысль может повлечь, проникни она в народ.

– Нет, нет! – Эльга затрясла головой, стараясь взять себя в руки. – Не может быть! Старые боги – это камни и дерево! Они бессильны! Они не могут…

– Через них жертвы принимает дьявол! – напомнила Горяна. От возбуждения она даже посмела вмешаться в беседу старших женщин, хотя ее мнения не спрашивали. – Кощей – сам Сатана! Это сделал он! Теперь-то ты видишь, что только крещение – спасение, а идольская вера – гибель! Прияна ходила служить идолам, вот что она от них за свои жертвы получила! Господь им ясно путь указует, а они как слепые!

– Ой, бабы! – Соловьица выбежала на середину избы и развела руки, будто пытаясь загородить спорщиц друг от друга. С ее крупным телом это нетрудно было сделать. – Бросьте мякину молотить! У всех дитяти умирают – и в утробе, и при родинах, и после! У крещеных умирают, у некрещеных умирают, у угорских баб умирают, у хазарских умирают! Вон, у нас на улице ниже Карнуй живет, у него в дому летошний год две жены мертвых родили. Судьба наша бабья такая! Коли хоть один бы бог мог уберечь, все бы бабы только ему и молились!

Эльга с благодарностью посмотрела на нее: здравый смысл опытной женщины утишил смятение в мыслях. Но тревога не утихала.

Соловьица ушла восвояси, Эльга приказала держать ворота двора закрытыми и никого незваного не пускать. Отроки подняли Пастыря и вновь возрузили на колоду. «Прости, родной!» – мысленно обратилась к нему Эльга, погладив складки мараморяной туники. Неприветливо Пастыря Доброго встретила Русская земля.

Пробовали молиться, но тоска и гнет на сердце не отпускали. Через оконце долетал неясный шум за тыном, но Эльга старалась не обращать внимания: любопытные еще долго не уймутся. Шли бы работать, будто дела никому в городе нет!

Заглянул Зимец:

– Воевода пришел!

Женщины обернулись к двери: вошел Мистина. И тут они невольно встали, изумленные: на нем была кольчуга, на плечевой перевязи висел меч, а судя по легкому стуку о дерево, в сенях остался отрок с воеводским щитом и шлемом.

– Отец, ты на кого исполчился? – ахнула Ута.

– Да я не один, я со всей дружиной, – Мистина взглянул на Эльгу. – У двора пришли дозор нести. А то народ сильно раздухарился, как бы не вышло беды.

– Что?

– Болтают по городу, что у тебя тут болван каменный, из греков привезен, а из-за того болвана княгиня молодая мертвое дитя родила.

У Эльги что-то оборвалось в груди, похолодели жилы.

– Кто такое говорит? – выдохнула она, прижав к сердцу стиснутый кулак.

– Кто говорил, того уже заткнули. Но слух не поймаешь. Перед воротами у тебя пол-Киева толчется. Увидят отроков оружных – присмиреют. Может быть…

Эльга направилась к двери: Мистина хотел ее остановить, но она вышла во двор. Под навесом и впрямь сидели двое Мистининых отроков-оруженосцев; при появлении княгини вскочили. Высокий тын мешал увидеть, что делается снаружи, но ясно доносился гул большой толпы – возбужденной и разозленной.

– Это что же, – Эльга обернулась к вышедшему за ней свояку, – они меня винят, что у Прияны дитя умерло?

– Говорят, греки изурочили[453] княгиню, то есть тебя, а ты – молодую, – прямо отрезал Мистина. Вид у него был злой и раздосадованный: сбывалось то, чего он опасался. – Что у тебя в дому две навки-лихорадки на досках начертаны, и от них пойдут по городу всякие беды. Говорят даже, что теперь ни одна баба живого не родит, а спастись одно средство: доски и болвана каменного в Днепр сбросить.

– Да Господи! – Эльга всплеснула руками. – Будто до меня не водилось в Киеве христиан! Да сто лет назад уже были! Аскольд князь крестился…

– Ты забыла, что с ним стало? Где он, Аскольд, где род его? Толком могилу показать не могут!

– Ригор десять лет здесь живет, и церковь стоит, и купцы есть христиане, и у них иконы в домах! Никогда же ничего…

– А князя Предслава старого не помнишь?

– И не совестно тебе! – в досаде крикнула Эльга. – Его бы не тронули, если бы вы с отцом народ не взбаламутили!

– Мы сделали это ради тебя! Ради вас с Ингваром! А ты теперь пытаешься сама подставить свою голову под тот же топор! Будто Предслав тебя ничему не научил!

– Что я такое пытаюсь? Ты ездил со мной в греки и видел каждый мой шаг! Что я сделала не так? И чем я виновата, если Прияна… Будто раньше мертвых не рожали!

– Я не знаю, что там с Прияной, я не повитуха! Но пока крестились купцы, до этого людям не было дела. Но сама княгиня – иная стать!

– Я уже не княгиня! – сказала Эльга о том, что и позволило ей сделать выбор в пользу греческого бога. – Прияна – княгиня.

Мистина лишь выразительно посмотрел на нее. И Эльга сама поняла: в глазах людей она, княжья мать, погубила невестку.

– Что она для них, и что ты, – напомнил Мистина. – В глазах людей ты – дочь Вещего, в тебе его кровь, слава и удача. Ты двадцать лет Киев хранишь. Ты Деревлянь победила и всю Русскую землю от большой войны уберегла. Ты была их богиней, их Макошью и доброй Долей, а кем стала? Прияна вышла приносить жертвы – и потеряла дитя! Сразу же, как ты приехала с твоими… греческими досками! Да любой пес поймет: это гнев богов! И поймет – за что. Даже брякнул кое-кто, чтоб лучше б ты-де за царя шла и с ним в Царьграде оставалась, коли ты теперь его веры! У Святши треплются, что мы съездили без толку и только зря раздали грекам сорок сороков соболей. Злы все: и купцы, и отроки, и сам Святослав – первый. А тут такое дело! И правда, сглазил кто-то! Найду – пополам разорву!