"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Дворецкая Елизавета Алексеевна - Страница 1243

Вспомнилось, что рассказывали про невестку: дескать, она восьмилетней девочкой умерла, ее опустили в могилу бабки-колдуньи, а потом старшая сестра привела ее обратно в белый свет живой[450]… Непонятно, каким образом этот слух из Смолянской земли перебрался в Киев: не то купцы разболтали, не то челядь самой молодой. Святослав уверял, что это все брехня собачья и Прияна вовсе не умирала. Но что его жена близка с Кощеем, признавал даже он. И сейчас Эльга по-новому испугалась, вспомнив об этом. Если старые боги – суть бесы, то Кощей – сам владыка ада!

Даже сердце замерло, дыхание перехватило. Потом стало чуть легче: вспомнилось, что одно дитя Прияна уже принесла благополучно, значит, Кощею ее чада не нужны. И все же…

– Я выйду, – встав с лавки, обратилась Эльга к Уте и Соловьице. – У себя буду… гляну, как там Браня… кликните меня сразу, если что…

В избе сидели «архонтиссы», как она за этот год привыкла их называть: Прибыслава, Володея, Святана. Уже и Живляна с сестрой Дивушей прибежали, услышав новость, и все наперебой делились воспоминаниями о собственных родах. Завидев Эльгу, женщины умолкли и обернулись к ней с ожиданием на лицах.

– Чего болтаете? Молились бы лучше.

Эльга прошла между ними к «чурову куту», где вместо прежних деревянных чуров теперь стояли две иконы, подаренные патриархом: Богоматерь Одигитрия и святая Елена.

Феотоке парфене, хэре кэхаритомэни Мариа…

Богородице Дево, радуйся, благодатная Марие… Эльга не так много молитв успела заучить на слух, но эти зато годились для всякого случая душевного смятения. Она молилась не о Прияне, а о себе, пытаясь в мысли о Божьей любви обрести поддержку. Но она еще не научилась доверять Иисусу – при мысли о Боге к ней снова возвращалось чувство своего одиночества перед небом, впервые испытанное утром после крещения. В повседневных делах – даже если это княжеские повседневные дела – она жила и действовала по привычке, но в затруднениях, где земные силы не могли помочь, ее дух обращался к новообретенному Богу и начинал отыскивать тропинку к Нему…

Сквозь оконце долетел дикий рев. Княгини от неожиданности взвизгнули и подскочили на скамьях. Где-то рядом, за тыном, во тьме прохладной весенней ночи, разом завопили сотни мужских голосов. Как гром среди ясного неба! А для людей бывалых это напоминало боевой клич войска, бегущего навстречу вражескому строю. Порыв бури, грозящий сорвать кровли с изб, вопль ярости, жажды крови, битвы и победы.

Эльга, стоявшая прямо под воротами своего двора, зажмурилась, но удовлетворенно кивнула. Это она приказала засевшим снаружи отрокам и горожанам по данному знаку вопить что есть мочи. Есть и такое средство подтолкнуть дитя, если никак «пути не найдет» – и отроки с великой радостью ухватились за случай помочь в таком важном деле. Уже стемнело и близилась полночь, народ частью разошелся, но осталось достаточно таких, кто сам хотел разнести по городу долгожданную весть.

А женщины в княгининой бане за этим ревом едва расслышали истошный крик роженицы: чрево ее сделало последнее мучительное усилие и наконец вытолкнуло своего медлительного обитателя наружу…

За тыном еще орали, но уже вразнобой. Услышав сзади скрип двери, Эльга обернулась: на пороге стояла Ута и махала ей рукой. Подобрав подол, княгиня, не по годам и положению, резво пустилась бегом через двор.

В бане горели лучины и масляный светильник. Баба Шишкариха возилась с роженицей, дожидаясь последа. Соловьица изо всех сил дула на что-то маленькое у себя на руках. Эльга напряженно ждала слабого крика, который возвестит, что переход благополучно завершен.

Но длилась тишина, лишь слышно было, как Соловьица дует и дует дитяте в нос.

Эльга подбежала к ней. Младенец – такой крошечный и слишком бледный… Ему полагалось бы быть красным, сморщенным, с уродливо разинутым ртом, недовольно вопящим… Но он был тихим и белым, как вылепленный из теста.

– Не дышит… – горестно прошептала Соловьица. – Мертвенький…

Эльга взяла тельце в дрожащие руки. Обмытое от крови, оно еще хранило тепло материнского тела, но не могло подкрепить его собственным живым теплом…

Сенный постельник Эльга велела увезти на зольник в дальний овраг и сжечь вместе со всеми рушниками, которые вынесли из бани. Прияна еще оставалась там: хотя бы три дня ей не следовало покидать место, где она так неудачно открыла ворота на тот свет. Молодая женщина лежала лицом к стене; вокруг нее говорили все, что положено в таких случая: со всеми-де бывает, ни одной быбы нет, что хоть одно бы дитя не потеряла, а ты еще молода, и будет еще у тебя семеро сыновей и три дочери… Но она будто не слышала.

Узнав, что дитя родилось мертвым, Прияна только один раз попросила дать его ей.

– По всему видать, еще в утробе умерло, – шепнула Эльге Соловьица, уже видевшая таких. – Сам беленький, губки синенькие. Оттого и родины до срока начались.

Они все говорили «дитя», однако приметы не обманули: это и впрямь оказался мальчик.

Когда у Прияны забрали бледное холодное тельце, она не возражала. Не кричала, не отказывалась верить. Ее остановившийся взгляд был устремлен в пространство, на лице неприметно менялось выражение, будто она все же кого-то видит, с кем-то мысленно разговаривает.

Роженицу слегка лихорадило, и Соловьица поила ее отваром брусничного листа и спорыша. Прияна глотала, но оставалась бледной, вялой, почти отказывалась есть.

На второй день Эльга решила допустить к ней Святослава: он рвался с самого начала, но мужчине нечего делать там, где открываются ворота на тот свет. Когда же он вошел, Эльга увела женщин к себе в избу. И, задержавшись у двери снаружи, наконец услышала всхлипывания, перешедшие в судорожный плач. Докса то Фео![451] Как ни горько, а коли плачет, стало быть, приходит в себя.

– Я заберу ее домой! – заявил Святослав, вскоре зайдя в Эльгину избу. Вид у него был решительный и гневный, и никто не стал возражать: его жена. – Но почему? – в негодовании обратился он к Эльге. – С чего вдруг? Первый же хорошо родился!

– Это со всякой случиться может. У иных и половина мертвыми родится, а то и…

– К йотуну иных! Я хочу знать, почему мой ребенок у моей жены… Вы что-то не так сделали? – Князь грозно глянул на Соловьицу и Уту.

– У нее отекали руки и ноги, болела голова, – напомнила Ута. – Так обычно бывает перед родами у тех, у кого дитя умерло в утробе. Колоярова Зорка трижды мертвых рожала, и всегда у нее было так.

– Но почему?

– Судьба такая! – Ута развела руками. – Со всеми бывает, и вы тоже люди…

– Вы могли бы постараться!

– Дитя умерло еще до родин, потому они и раньше настали – чрево отторгло мертвого. При родинах его только Бог оживил бы!

– Так почему твой бог его не оживил? – в ярости закричал Святослав матери. Внятных ответов на его нынешние вопросы быть и не могло, но гнев на судьбу требовал выхода. – Зачем ты ездила в такую даль! Про печенегов и алан никакого толку не вышло, пошлины остались старые, только дань за целый год зря разбросали! Могли бы здесь куниц в Днепр пометать, меньше бы хлопот, а урожай тот же! Только радости, что тряпки да две доски с бабами! – Он обвиняюще ткнул в иконы на полочке. – Где он был, твой бог? Что же он не сделал ничего? И вы еще хотите, чтобы я крестился? Чтобы василею этому троллеву кланялся, как раб, а он меня за отрока бессловесного держать будет! А нашлось дело, так от бога этого толку, что от старого отопка! Шел бы он к лешему, и вы все с ним вместе! Идол этот песий, чтоб ему!

Святослав вдруг шагнул к Пастырю и мощным толчком кулака сбросил с колоды. Женщины ахнули: беломраморный юноша с ягненком на плечах рухнул на дощатый пол, а Святослав вышел, хлопнул дверью, так что содрогнулась вся изба.

– Ой, божечки! – охнула Ута и побежала к Пастырю. – Вроде цел… Я позову, пусть поднимут…