Не открывайте глаза, профессор! (СИ) - Болейн Лея - Страница 37

С ним трудно было не согласиться. Да… пожалуй, несмотря на все свои достоинства, профессор мог быть и саркастично-жестоким, и несговорчивым, и безжалостным.

— Для меня Мортенгейн эти лекарства из вас и так вытрясет, — без особой уверенности сказала я.

— Конечно, — неожиданно легко согласился фэрл. — Вот только когда? Время будет упущено. Кожу нужно начинать восстанавливать немедленно, если затянуть — результат будет плачевным. Видеть ты, вероятно, будешь, но плохо. Достаточно лишь для того, чтобы разглядеть себя и больше никогда не смотреться ни в одно зеркало…

Я обхватила себя руками, чувствуя, как дрожь пробирает чуть ли не до костей.

Мне только восемнадцать.

Я очень хочу быть здоровой… Хочу быть красивой. Не то что бы я считала себя неотразимой, но всё же достаточно привлекательной. Шёпот Мортенгейна «Мне нравится. Всё нравится. Очень…» так и звучал в ушах.

Мне хотелось ему нравиться и дальше. Я не верила ему — но всё ещё очень хотела поверить…

— Излечите меня, — я сжала руки на груди. — Я не буду давать показаний против Агл… Глании, даю слово, могу написать расписку. Но я останусь здесь.

— Нет. Слово человека ничего для нас не значит.

— Я вам не верю. Я вас вообще не знаю!

— Придётся поверить. Впрочем, дело твоё. Могу помочь тебе снять стабилизирующую маску, — в высоком голосе фэрла вдруг прозвучали металлические нотки. — Увидеть себя ты не увидишь, но сможешь потрогать, думаю, этого будет достаточно. Я — твой единственный шанс, если ты не хочешь прожить свою жалкую жизнь уродиной и калекой. Подумай, девочка. И если ты примешь верное решение… завтра утром я заберу тебя отсюда и привезу в общину. Покинуть её ты сможешь через пару-тройку лет, если захочешь, конечно. Ты будешь здорова и красива… мы даже сможем обучить тебя, куда лучше, чем учат в этих ваших… — он презрительно хмыкнул. — Мортенгейн забудет тебя. Он всё равно женится на ком-нибудь, никуда не денется, ему тридцать восемь, дуплиши заводят семьи до сорока. Захочешь снова стать его любовницей — договоритесь, уверен. Возможно, ты и сама не станешь потом выдавать тех, кто спас тебя? Думай до рассвета, девочка. Решай.

Фэрл не попрощался, и я не услышала его шагов, просто почувствовала — его больше нет рядом. Стало холодно, так холодно, что я затряслась от озноба, хотя понимала, что в палате тепло, да и жара у меня нет.

Я не верила Мортенгейну.

Не верила лафийцу.

Не хотела оставлять Вартайта.

Не хотела оставаться слепой и обезображенной.

Пальцы сами собой подцепили край защитной маски, хотя я и понимала, что делать этого не следует. Маска пропитана зельями, не допускающими возникновения заражения, но мне мучительно захотелось убедиться, что фэрл не преувеличивал, что всё действительно настолько плохо.

Я отогнула плотную влажную ткань совсем чуть-чуть, подушечка пальца скользнула по коже щеки — чувствительности не было, поверхность оказалась неестественно неровная, шершавая, несмотря на влагу. Я отдёрнула руку и вновь легла на кушетку, сотрясаясь от беззвучных рыданий.

Какое решение мне принять?

Глава 25

Мортенгейн вернулся в мою палату, когда я ещё ничего не решила и ни на что не решилась — да и можно ли было что-то решить, не имея ни времени на решение, ни информации, ни советчиков? Я снова притворилась беспробудно спящей, но профессор как будто и не собирался вслушиваться в моё дыхание и выводить меня на чистую воду. Ворвался, приглушенно хлопнул дверью, прижался щекой к моему бедру — и замер, вдыхая запах. Я тоже замерла, хотя больше всего хотелось запустить руки ему в волосы, погладить уши, кончики пушистых ресниц. Заплакать в его руках. Чтобы он обнимал меня, как тогда, в зале общих собраний, утешал. Чтобы он снова сказал «любовь моя», не насмешливо и демонстративно, кому-то в противовес, а по-настоящему, только для меня одной. Чтобы снова любовался мной…

…а вот это уже вряд ли.

«Я соглашусь, — поняла я едва ли не с ужасом. — Несмотря на то, что фэрл Вэрган Де Гро не вызывает ни малейшего доверия, да и вообще лафийцам верить нельзя… но я знаю о том, что они могут мне помочь. Не хотят — но могут же! Я хочу, чтобы Вартайт любовался мной. Я хочу сама на него смотреть!»

— Аманита…

Шёпот Мортенгейна, сухой и горячий, как воздух пустыни, заставил меня вздрогнуть. Но судя по всему, ответа он и не ждал. Просто не смог выносить тишину и беспомощное молчание.

— Прости меня, девочка. Прости меня за всё, что я сделал…

Его ладони заскользили по моему телу — ногам, животу, груди, губы легко, почти целомудренно касались открытых участков кожи: ладоней, подбородка, но это не было ласками любовника. Никакого тягучего чувственного жара, только болезненно-бережная нежность.

…я бы сказала, это было прощанием.

Да плевать мне на всё, я хочу его обнять! Поговорить с ним. Пусть даже я упускаю свой рискованный единственный шанс… Сейчас никаких приворотных лафийских зельев нет в моей крови, а я всё равно безумно хочу обнять его.

— Прости меня, девочка, — продолжал, как зачарованный, как одержимый, твердить Мортенгейн. — За то, что я с тобой сделал. И — за то, что сделаю… Я не хочу делать тебе плохо, моя девочка. Больнее, чем уже сделал. Это невыносимо. Не хочу. Но я должен… Я не смогу. Но я должен. И это невыносимо! Прости. Прости меня. Ты справишься. Ты сильная, моя девочка. Ты сможешь.

О чём это он?!

Профессор судорожно и одновременно осторожно обнимал меня, но в какой-то момент отскочил в сторону. Возможно, даже обернулся — хотя уверенной я быть не могла. Хлопнула дверь и наступила тишина.

Он…

Он ушёл?

Просто взял и ушёл?!

Или он проверяет меня, не притворяюсь ли я? Прислушивается за дверью? Сейчас вернётся?

…непохоже на то. Мортенгейн как будто действительно говорил со мной, не ожидая ни отклика, ни ответа. И он действительно просил прощения за некий свой будущий поступок.

…За то, что хочет бросить меня в таком состоянии?

Почему бы и нет. Мы были знакомы очень недолго, мы были любовниками, но не любимыми, не друзьями, никем. Зачем я ему? Не дуплиш. Изуродованная, искалеченная. Глупая девочка с человеческой кровью, только и всего.

Только и всего.

Меня бросило в жар — от острого чувства одиночества, от ужаса, от мучительного сожаления — а потом прошибло ледяным ознобом. И снова в жар, а потом в озноб — по кругу. Снова и снова.

Я соглашусь на предложение фэрла. Даже если в этой лафийской общине меня убьют, только бы не оставаться в одиночестве… бабушку очень жаль. Что она будет думать, что ей скажут? Что я пропала без вести? О бабушке мог бы вспомнить Истай, мог бы навестить её, но для чего ему это…

Как же хочется поговорить с Истаем, несмотря ни на что, даже если он только притворялся моим другом — больше двух лет притворялся! Я буду скучать по нему. Не так, как по Мортенгейну, но буду.

Слёз не было, я плакала без слёз, а потом то ли уснула, то ли потеряла сознание. И тут же попала в сон, провалилась, точно в омут, в очень странный мучительный сон — на грани кошмара и вывернутой наизнанку яви.

Во-первых, мне, как по заказу, приснился Истай. Конечно, я его не увидела, а жаль — если уж это сон, то зрение могло бы и вернуться. Истай что-то говорил мне, просил прощения, жалко и отчаянно, почти как Мортенгейн, только без его исступлённости — ну и без поцелуев, разумеется. А потом, опровергая все законы сновидений о том, что боль во снах не ощущается, пришла боль. Не душевная, от неё-то как раз сон милосердно меня избавил. Самая обыкновенная физическая боль.

Укол. Ещё укол, ещё и ещё… Что-то узкое и тонкое раз за разом пронзало кожу, нет, это не было похоже на укусы дуплиша, скорее, на инъекции… да, точно. Кто-то делал мне внутривенные инъекции — на миг несостоявшийся целитель во мне заинтересованно приподнял голову. Зачем? Кто?

Если это сон, я могла рассчитывать на ответы.

Но потом пришла боль. Жгучая, острая, невыносимая — и я уже не думала о том, чтобы притворяться, закричала, завыла, выгибаясь дугой. Кто-то прижимал меня к кушетке, не давая спрыгнуть, упасть, кто-то уговаривал потерпеть, переждать — голосом Истая, впрочем, в последнем я уверена быть не могла. Я мотала тяжёлой головой, так, что она могла запросто оторваться от слабой шеи, пиналась ногами, визжала — и хотела проснуться. Слепой, одинокой, никому не нужной…